Александр Зорич 
Ничего святого (Сборник)

Сборник «Ничего святого» – 

От автора

Будут ли войны в будущем? Боюсь, да. Уж по крайней мере военные останутся точно. Но с кем могучее, технически развитое человечество, Сверхчеловечество станет воевать? Каковы будут цели этих войн, каковы средства их ведения? Эти вопросы всегда волновали писателей‑фантастов, и здесь я исключением не стал.
Впервые «Топоры и Лотосы» увидели свет в известном фантастическом журнале «Если», и среди читательских откликов мне не однажды встречались вопросы: «Отчего ваше человечество будущего столь неприглядно? Отчего так агрессивны военные, недальновидны аналитики, жадны политики?»
Признаться, оригинального ответа на этот вопрос у меня нет. А неоригинальный ответ прост: если тенденции социокультурных трансформаций, которые являет нам день сегодняшний, сохранятся и окрепнут, у нас не будет никаких оснований надеяться, что спустя несколько веков мы попадем в сияющий новый мир высоких отношений и подлинно гуманистических ценностей – условно говоря, в мир братьев Стругацких, мир Полдня. Люди «Топоров и Лотосов» достигли технологических высот и освоили просторы галактики, научились глотать гигабайты информации, как микстуру, и перестраивать человеческий организм, превращая лучших бойцов своих армий в неуязвимых активантов. Однако общество, сделавшее своими кумирами информацию и технологию, со всей неизбежностью будет иметь ахиллесову пяту. И тойланги – разумная инопланетная раса – будут искать ее, пока не отыщут. Что будет означать для людей поражение в войне с тойлангами?
Рассказ об этом я вложил в уста Искандера Эффендишаха, полковника военной разведки (Бюро‑9), – человека не менее остроумного, чем я, но куда более выносливого и отважного.

Топоры и Лотосы

1
Большой художник работает крупными мазками

Космический пейзаж на экранах был убогим, как личное дело интенданта Луны.
Патрульный крейсер «Симитэр» степенно швартовался ко второму ярусу башни регламентного обслуживания. Башня была прозвана репортерами НС‑новостей Пятым Интернационалом за характерную конструкцию, на практике воплотившую фантазию старинного русского футуриста Татлина.
Гигантский мобил‑док «Бетховен» вчера завершил ремонт повреждений, полученных во время рейда тойлангов на нашу передовую базу в секторе Свинцового Солнца. Полчаса назад «Бетховен» завершил расстыковку с Пятым Интернационалом и теперь медленно отползал прочь от Паллады, готовясь к выходу на джамп‑траекторию.
Три легких корвета класса «Фламинго» болтались на высокой орбите Паллады с выключенными маршевыми двигателями. Они дожидались, когда неповоротливый «Бетховен» завершит свой скучный маневр.
Капитаны корветов имели приказ взять мобил‑док под свою опеку и сопроводить его в район Сандеи, где концентрировались главные силы нашего флота.
Мобил‑док должен был сменить отработавшие двигатели на двух крейсерах 5‑й бригады линейных сил, а затем, под прикрытием кочующих крепостей Сандеи, служить передовой базой снабжения и госпиталем на две тысячи капсул для личного состава флота и десанта. Предыдущий госпиталь, спецтранспорт «Парацельс», был уничтожен диверсионной группой тойлангов две недели назад вместе со всеми пациентами, персоналом и неконвенциональным складом боеготовых торпед.
Корветы, мобил‑док, «Симитэр» и четыре смешанные батареи противокосмической обороны – вот все, чем располагали мы в секторе Паллады.
Больше и не требовалось. Война велась по всей галактике, но никогда не подходила к Солнечной системе ближе чем на пять парсеков.
Мы вели войну уверенно и неторопливо. Враг номер один отступал к своей метрополии, системе Франгарн. Казалось, еще один натиск – и тойланги примут наши условия капитуляции, которые отбросят их в век парусных флотов, двуручных мечей и вялотекущих экспериментов с природным электричеством.
Служба офицера бортбезопасности чем‑то сродни любительскому огородничеству. Баклажаны на грядках поливает автоматика, а ты лежишь в гамаке и дуреешь от безделья. Хочешь почувствовать себя героем? Берешь в руки лейку, трудишься полчаса, а потом… потом снова гамак и единение с внутренним «Я».
Ладно еще присматривать за порядком на настоящем боевом гиганте – дредноуте или кочующей крепости. Там большая команда, много молодежи, там иногда хулиганят у стойки бара, и бортбезопасность получает шансы раз в неделю поиграть мускулами, растаскивая буянов. Опять же: дредноуты все‑таки бывают в деле. На борту бушуют пожары, под взорванным реактором от жара лопается бронепалуба и… да‑да, есть упоение в бою!
В службе на «Бетховене» упоения не было и быть не могло. Живого отклика в моей душе не встречал и тот факт, что мои полномочия равнялись капитанским. И даже в чем‑то их превосходили.
Полномочия… привилегии… статус…
Майор моего возраста – слезоточивый анекдот. Я же накануне перевода на должность начальника бортовой безопасности «Бетховена» получил знаки различия старшего лейтенанта. Ох плохо быть королем сапожников…
В число моих привилегий на «Бетховене» входили: каюта с иллюминатором и живым фикусом; персональное кресло на ходовом мостике; право потребления новостей в любое время дня и ночи.
Пока наш док выходил на джамп‑траекторию, я как раз и намеревался реализовать это право – под косыми взглядами капитана, навигатора и трех помощников, которые в отличие от меня занимались на ходовом мостике какой ни есть, но работой, а не сосредоточенным убийством времени.
Я достал инъектор и коробочку с новостными пилюлями. Непотребленных новостей было полно: война, спорт, война, политика, война, экономика, война, спорт, война, наука, война, война, война.
Неудивительно, что красно‑желтых пилюль у меня скопилось так много: жестокая цензура Бюро‑9 превращала военные новости в очень своеобразный продукт. Потреблять его было непросто.
Типовой сюжет: интервью с бойцами элитных подразделений (обычно – берсальерами) на фоне поверженной неприятельской техники.
Типовой тон репортера: озабоченный, вдумчивый, заискивающий.
Типовое настроение элиты: яростно‑воодушевленное. Глаза горят демоническим огнем.
На вопросы про жизнь – ответы в духе «На линии огня нет командиров и подчиненных, мы все одна семья». На вопросы по существу – «Мы получили приказ работать цель… Мы работали цель… Отработали цель… Потери?.. На войне как на войне!».
Правда, насчет «работать цели» – это пилоты. Элитная пехота в интервью всегда говорит «выброска»: «попрыгали на выброску», «сходили в выброску», «пришли из выброски».
В конце сюжета – дежурное: «Ну что, ребята, следующее интервью уже на Эрруаке?»
В ответ – нечленораздельное, но одобрительное мычание.
Последний, художественный, так сказать, штрих репортажа: спины солдат, уходящих в ядовитый инопланетный туман.
Вот так. Поэтому военные новости я потреблял нерегулярно. И вовсе от них отказался бы, если б не безотрадное безделье на «Бетховене».
Я метил в пилюлю «наука», но так уж получилось, что мой ноготь подцепил одну из красно‑желтых с войной. Значит, судьба.
Вздохнув, зарядил ее в инъектор. Полюбовался, как пилюля стремительно превращается в бесцветную жидкость. И, уперев жерло инъектора в шею, нажал на спуск.

Примерно минуту молекулярные агрегаты с записью новостей добирались до моих нейронных цепей и подготавливали весь химизм, необходимый для временной подмены реальной входной информации на суррогатную. Наконец гипервирусы умостились на моих нейронах как следует, обменялись сигнальными рибонуклеидами, синхронизировались – и понеслось!
Перед глазами вспыхнул логотип НС‑новостей. После призывных фанфар и сублоготипа «Война за право быть» пошла реклама.
«Помоги флоту – купи Колизей».
«Часы Occident считают наносекунды до победы».
«Вечный двигатель невозможен! Настанет время и для „Энджин“.
(Титр сладострастного рекламного сплэша: парочка три полные минуты психовремени занимается любовью в нарочито монотонном ритме, и когда потребителю уже начинает казаться, что его будут мучить вечно, мачо и мучача откидываются на смятые простыни и радостно хватаются за сигареты «Энджин».)
Реклама окончилась. Вокруг меня сгустились светло‑желтые стены и мягкая мебель кают‑компании какого‑то военного звездолета. Разумеется, нашего. За одним из столов над дымящейся чашкой чая сидел популярный репортер Клим Бершов. Его умные, чуть озабоченные глаза смотрели мне точно в переносицу.
Я сидел напротив Бершова в удобном неглубоком кресле. Передо мной на столе стояли два стакана и две чашки. Вода, апельсиновый сок, чай, кофе.
Я выбрал чай.
За что все любят новости в пилюлях? Вкус напитков прорабатывают на совесть. Есть кофеманы, которые по десять раз на дню новостями колются только ради условно бесплатных вкусовых ощущений – сами‑то пилюли удовольствие недешевое.
Стоило мне отхлебнуть чаю, как Бершов заговорил:
– Мы с вами находимся на борту транспорта «Кавур». Здесь расположен штаб одного из десантных соединений, которому послезавтра предстоит атаковать Эрруак – последний оплот врага. На «Кавур» только что прибыл командующий передовым эшелоном высадки контр‑адмирал Алонсо ар Овьедо де Мицар.
«Куда смотрит Бюро‑9?!»
Если б хитрый химизм пилюль не давил все негативные психосоматические реакции потребителя в зародыше, я обязательно поперхнулся бы чаем. Клим Бершов только что разгласил дуплетом две тайны: название штабного корабля и имя одной из ключевых персон Оперативной Ставки Флота!
– Адмирал любезно согласился уделить нашему каналу несколько минут, – продолжал Бершов, – и раскрыть некоторые секреты нашей несокрушимой обороны, давно занимавшие умы миллиардов людей во всей галактике. Да и среди тойлангов, – репортер тонко улыбнулся, – найдется немало любопытствующих, готовых распрощаться с половиной своих плавников, только бы узнать побольше о таинственном «Поясе Аваллона», о котором раньше можно было говорить лишь намеками…
Легок на помине, вошел Алонсо. Ответив на приветствие Бершова резким кивком, он занял свободное кресло.
– Господин адмирал, не хочу злоупотреблять вашим временем и терпением нашего гостя, – репортер кивнул в мою сторону, – а потому сразу задам самый острый вопрос: почему тойланги ни разу не пытались атаковать непосредственно Землю и другие планеты Солнечной системы? Ведь подпространство позволяет флоту любой численности подобраться к Земле вплотную. А дредноутам врага достаточно нескольких минут, чтобы уничтожить на нашей родной планете все живое!
Я знал Алонсо лично и по его недовольным гримасам сразу понял, что нашего рыцаря высокой оперативно‑штабной культуры раздражает каждое второе слово штатской обезьяны . И обращение «адмирал» (к контр‑адмиралу!), и безграмотное «подпространство», и газетный штамп «уничтожить все живое».
Впрочем, Алонсо давал это интервью по высочайшему приказу главкома, то есть был вынужден считать его боевым заданием. Поэтому он справился с раздражением и довольно дружелюбным, чуть снисходительным тоном объяснил:
– Все дело в блок‑крепостях, расположенных на поверхности четырехмерной сферы в пространстве Аль‑Фараби или, как вы выражаетесь, в подпространстве. Все нелинейные подходы к Солнечной системе, все Ячейки, Ребра и Лопасти Аль‑Фараби контролируются этими сооружениями. Любое возмущение в нелинейных структурах заблаговременно обнаруживается автоматикой блок‑крепостей. А интерференц‑генераторы крепостей вырабатывают пучок встречных, противофазных возмущений…
Контр‑адмирал выдавал военные тайны пачками. Я уже ничему не удивлялся и слушал Алонсо вполуха. Я‑то по долгу своей былой службы в силовой и общей разведке примерно представлял себе, как устроена наша нелинейная космическая оборона. Но неужели в благоприятном для нас исходе всегалактической бойни не осталось ни малейших сомнений? И накануне штурма Эрруака было решено выставить на потребу публике святая святых нашей военной технологии?
– Позволю себе перебить вас, адмирал, и напомнить нашему гостю, что любой корабль – например, дредноут тойлангов, – представляет собой в подпространстве волну, бегущую по Лопасти Аль‑Фараби…
– Не волну, а пучок волн, – поправил Алонсо. – Но упрощенно, конечно, можно говорить о волне. Соответственно, интерференц‑генераторы крепостей делают так, чтобы летящий в пространстве Аль‑Фараби дредноут тойлангов попросту сгинул без следа, уничтоженный аналогичной встречной волной, идущей в противофазе.
– Как просто! Как красиво! – Бершов довольно убедительно симулировал энтузиазм любознательного полузнайки при встрече с новым чудом технологии.
– Это не так‑то просто. – Контр‑адмирал самодовольно ухмыльнулся. – Это, я бы сказал, чертовски сложно. И адски дорого. На каждый запуск интерференц‑генератора для уничтожения объекта в нелинейном пространстве уходит примерно столько же энергии, сколько и на изготовление этого же объекта с нуля. Хочешь уничтожить крейсер – затрать те же гигаватты, которые требуются на его постройку.
– С натурфилософской точки зрения, – ввернул Бершов, – это легко понять. Уже Лукрецию было ясно: «из ничего – ничто», то есть законы сохранения энергии и материи…
– Лукреций? В моем штабе нет такого офицера! – рявкнул Алонсо.
Это была допотопная шутка из малого типового набора, который кадровые военные используют, чтобы поднять свой рейтинг в глазах развитых школьников и молодых мичманов.
После секундной паузы репортер и контр‑адмирал на пару залились взаимопонимающим смехом.
– А позволите задать неудобный вопрос? – спросил Бершов, когда оба отсмеялись. При этом репортер заговорщически подмигнул мне – пожалуй, чересчур фамильярно.
– Спрашивайте, – со вздохом разрешил Алонсо.
– Эта система нелинейной обороны, которая, насколько я понимаю, и называется «Поясом Аваллона», она… надежна?
Контр‑адмирал построжел.
– Ваш Лукреций случайно не писал, что абсолютно надежных систем не бывает? Так вот: их не бывает. Вероятность уничтожения целей нашими блок‑крепостями – восемьдесят процентов. Это значит, что на учениях бесследно исчезали каждые четыре корабля‑мишени из пяти…
Алонсо помолчал немножко, давая психозрителям время осознать эту статистику, и продолжил:
– Но какой адмирал, хоть землянин, хоть тойланг, отважится атаковать, когда знает, что еще до выхода из пространства Аль‑Фараби, то есть до начала линейного сражения, он потеряет восемьдесят кораблей из ста? Кто согласится дать противнику такую фору? А ведь в Солнечной системе уцелевшие корабли будут встречены сорока пятью вымпелами Флота Метрополии! К этому следует добавить, что блок‑крепости работают и как посты дальнего обнаружения. На расстоянии в несколько часов реального хода корабль засекается по вторичным возмущениям на Ребрах Аль‑Фараби. Информация мгновенно передается в штаб и сразу же доводится до всех флотов, разбросанных по галактике. На случай массового вторжения предусмотрена тревога «Красный Смерч», по которой производится экстренный отзыв сотен боевых кораблей в Метрополию.
– Как я понимаю, «Красный Смерч» не объявлялся ни разу?
– Не объявлялся. А жаль – тойланги остались бы без всего флота, и война была бы выиграна в один день. Но они не настолько глупы… Вот «Белый Смерч», то есть попытки одиночного проникновения вражеских разведчиков, случался трижды. И все три раза разведывательные рейдеры тойлангов бесследно растворялись в нелинейном пространстве, уничтоженные блок‑крепостями. После этого тойланги перестали появляться в окрестностях Метрополии. Тойланги выяснили границы нашего могущества и больше рисковать не решаются.
– Тем более что в последнее время им все больше приходится думать об обороне собственной планеты, верно?
– Именно так. А теперь – не обессудьте, мое время вышло. Я должен вернуться к своим прямым обязанностям: рисованию больших красных стрелок на штабных картах.
Бершов вежливо улыбнулся.
– Так что, адмирал, следующее интервью будет уже на Эрруаке?
– Следующее интервью будет на Земле. Правительство напомнило Ставке, что главная задача боевого планирования высадки – сбережение жизней наших солдат. Если сохранность биосферы и физическая целостность Эрруака войдут в противоречие с минимизацией наших потерь…
Тут наконец проявились следы деятельности цензуры, о которой я уже и думать забыл. Контр‑адмирал заткнулся на полуслове, стены кают‑компании исчезли, и после второй порции рекламы моя высшая нервная деятельность вернулась в накатанное русло.

Я вновь обнаружил себя на ходовом мостике «Бетховена». Согласно часам, я пребывал в бессознательном состоянии двадцать семь секунд.
Норма. Обычная секунда равна примерно минуте психовремени, которое является мерой информационного обмена в наведенных новостных галлюцинациях. Это, кстати, в прошлом веке считалось главным аргументом в пользу перехода на новостные пилюли: экономия времени в пятьдесят и более раз!
Ясно, что за полминуты в большом мире мало что изменилось. «Бетховен» от Паллады отползал, «Симитэр» к ней подползал…
Все произошло быстро.
«Пояс Аваллона» был одновременно прорван в трех секторах.
Р‑раз! –
вокруг Паллады с интервалом в пару секунд одна за другой вспыхнули сорок звездочек;
операторы батарей ПКО в полнейшем непонимании констатировали, что визуально наблюдаемые звездочки по данным радаров и грависканеров являются боевыми кораблями первого класса;
ответ на запрос «свой‑чужой» – отрицательный;
«Боевая тревога! „Красный Смерч“! Нет, Семь Бездн Аль‑Фараби под вашей задницей, повторяю: боевая  тревога!!!»
Два! –
плотные клинья торпедных стай, паника, вспышки квантовых установок ближней обороны;
огонь, океаны лилового и оранжевого пламени, красный смерч, грохот захлопывающихся дверей; компьютеры опережают наводчиков, хриплое «ур‑ра» – это рассыпался на молекулы первый крейсер тойлангов, вслед за ним исчезают в громоздящихся разрывах торпед еще три; на входе в боевой пост кто‑то орет не своим голосом – автоматическая переборка перебила бедолаге голень.
Три! –
тойлангов все больше;
вслед за первой штурмовой волной, составленной из устаревших типов кораблей и отданной на заклание нашей ПКО, из подпространства выходят линейные силы флота – стройные, изящные красавцы, похожие на алмазные сосульки, источенные черными прожилками батарей ближней обороны и закутанные в призрачное дрожание защитных полей;
ясно: тойланги уже выбросили в районе Паллады больше сотни кораблей первого класса;
против них выходят лишь семнадцать вымпелов Флота Метрополии.
Где же остальные?!
– Сир, только что приняты сообщения из сектора Трансплутона и из Пятого Октанта: «Красный Смерч».
– К дьяволу, без них все ясно. Сколько нам еще болтаться на джамп‑траектории?
– Три минуты восемнадцать секунд. Но, сир, мы числимся в основных списках флота и считаемся боевой единицей. Мы не имеем права покинуть сферу боя без приказа вышестоящего начальника.
Не знаю, что думал по поводу бредней своего старпома капитан Гриффин ап Гриффин, но в этот момент противник атаковал наш несчастный док. Нам очень повезло, что вся мощь удара сосредоточилась на Палладе и кораблях Флота Метрополии, а нам достались лишь несколько торпед. К тому же нас поддержали огнем корветы.
Только две «бешеные торпеды» смогли прорваться через заградительный огонь и лопнули в нескольких километрах от мобил‑дока, выбросив тучи мелких реактивных снарядов с кассетными боеголовками. Обычно такие штуки используют для экологичного уничтожения площадных планетарных целей вроде солнечных энергоустановок или антенн дальней связи. В нас их выпустили явно по недосмотру.
Основную массу снарядов приняло наше непомерно раздутое чрево, в котором могли вольготно разместиться четыре корвета или суперкрейсер. Но несколько штук задели и кое‑что жизненно важное.
Первоклассная док‑камера мгновенно превратилась в решето, заполненное вакуумом, а боевой пост, в котором я вел бесплодное общение со старпомом, – в угольно‑черную пещеру, где воцарились безмолвие и безвременье.

* * *

Наконец кто‑то тихонько рассмеялся. Весьма нервно, замечу.
– Господа, у меня на коленях чья‑то рука, – сообщил незнакомый голос.
Я сообразил, что как‑то незаметно переместился из вращающегося кресла на пол. Сотрясение было настолько резким, а болевой шок настолько сильным, что мое сознание, по всей видимости, предпочло несколько секунд пребывать как можно дальше от тела.
– Это моя, правая, – прошипел я, открывая глаза и с трудом переворачиваясь на спину.
Оказалось, что угольно‑черной пещерой боевой пост являлся только по моему мнению.
Света стало меньше, но кое‑что еще работало, пара экранов светились, а широкое панорамное окно видеонаблюдения продолжало мерцать в такт биениям неравного боя. Весь пост, от пола до потолка, был заляпан кровью. Рядом со мной лежал старший помощник, превратившийся в рубленую котлету. Я отвернулся.
– Поздравляю. Остальным, по‑моему, повезло меньше.
Только теперь я заметил, что повсюду – в креслах, потолочных панелях, в консолях с аппаратурой – едва заметно подрагивают радужные диски. Настолько тонкие, что некоторые невозможно разглядеть, не изменив угла зрения.
– Здесь их тысячи, – словно бы угадав мои мысли, прокомментировал все тот же голос.
Я поднялся на ноги, что без правой руки оказалось не так уж и просто. Но ни боли, ни крови не было.
Кроме меня и незнакомого офицера в форме капитана берсальеров, ни одной живой души на боевом посту мобил‑дока «Бетховен» не осталось.
Офицер сидел на полу у входа в боевой пост. За его спиной щерилась длинными сколами развороченная взрывом переборка. Правее горбатилось то немногое, что осталось от капитана Гриффина ап Гриффина.
– Кто вы? – спросил я, неловко вытаскивая уцелевшей рукой пистолет из кобуры на правом боку.
Ничего не могу с собой поделать – как и любой офицер бортовой безопасности корабля, я не терплю появления чужаков на ходовом мостике.
А этот человек был чужаком. По данным на конец истекших суток, среди экипажа и пассажиров не было ни одного капитана. И ни одного берсальера.
Мир вокруг летел в тартарары. Но я был вынужден исполнять свой долг. Даже осознавая, что «Бетховен» через минуту превратится в облако холодной пыли.
Берсальер посмотрел на мои нашивки (благо они находились у него на коленях вместе с моей рукой), потом перевел взгляд на меня, потом понимающе усмехнулся.
– Меня зовут Джакомо Галеацци. Я был в отпуске на Земле. Прибыл на Палладу вчера на борту корвета «Серый фламинго». Добился назначения на «Бетховен» за полчаса до вашего отлета. Я очень боялся опоздать в свою роту. Вы ведь знаете, готовится вторжение… Точнее, готовилось…
– Номер вашей части, – потребовал я.
– Меня вносили в вашу базу данных.
Теоретически это было возможно. В последнюю смену в шлюзе «Бетховена» дежурил мой помощник лейтенант Вяземский.
– Номер вашей части, – повторил я громче.
– Только что назначен командиром Семнадцатой Отдельной роты берсальеров, борт приписки – быстроходный десантный транспорт «Кавур». Можете проверить, я недавно переведен из другой части, постоянно дислоцированной в Метрополии. У меня блестящий послужной список. Не такой, как у вас, конечно, но…
Джакомо снова усмехнулся. Ох уж мне эти ухмылочки! Конечно, посмотрев на срез моей руки, любой осведомленный вояка поймет, что я – активант. И все‑таки противно…
Я вяло махнул пистолетом – дескать, какая теперь разница? Такой послужной список, сякой…
– Вы что‑нибудь понимаете в этом барахле? – Я обвел широким жестом полумертвый боевой пост.
– А что тут понимать? Вон те здоровенные часы отсчитывают время до входа в подпространство. Мы ведь выведены автоматикой на джамп‑траекторию… Если автоматика сработает, через минуту нас вынесет из этого пекла к чертям собачьим. А если нет – прощайте. Приятно было познакомиться, хоть вы и не представились.
– Искандер Эффендишах.
– А я думал, вы тоже итальянец…
– Нет. Я родился в Ширазе.
Четыре! –
Паллада чудовищно разбухла, увеличившись почти в полтора раза, потом озарилась изнутри малиновыми сполохами и, разбежавшись частой сетью ослепительных прожилок, превратилась в огромный пузырь свежей магмы.
Почти сразу вслед за этим я почувствовал, как тело мое теряет вес, а сознание – четкость.
Привет вам, Семь Бездн Аль‑Фараби.

2
Нет такой боли, которую нельзя вытерпеть

Автоматика имеет одну приятную особенность: иногда она все‑таки срабатывает.
Мириады бесплотных шумов, триллионы энергетических всплесков, нескончаемые шеренги разновысоких зубчиков на кардиограмме Вселенной промчались по Ребрам Аль‑Фараби и в районе Сандеи вновь собрались в овеществленное нечто, в мобил‑док «Бетховен».
Когда мы вышли из подпространства, я вздохнул с облегчением.
Джакомо улыбнулся.
– Здравствуйте еще раз. О этот новый сияющий мир!
Я попытался улыбнуться в ответ. Получилось неубедительно. Неожиданно для самого себя я признался:
– Честно говоря, в последний момент перед прыжком у меня возникло пренеприятное предположение: если тойланги смогли прорваться через пояс блок‑крепостей, не означает ли это, что их знание о структуре Ребер Аль‑Фараби качественно превосходит наше? И теперь они в состоянии уничтожить корабль землян в любой точке подпространства?
– Ерунда. Имей тойланги подобную технологию, они уничтожили бы корабли Флота Метрополии во время их прыжка от Солнца к Палладе. Но я своими глазами видел наши дредноуты, принявшие бой с тойлангами.
– Вы быстро соображаете, Джакомо.
– В пространстве Аль‑Фараби все происходит быстро.
Я снова попытался улыбнуться. На этот раз попытка удалась.
Мы оба сидели на полу, в десяти шагах друг от друга. Боевой пост чудом сохранил герметизацию – очевидно, нас спас самозатягивающийся подбой внешней обшивки. Надо было что‑то решать.
Впрочем, лишний раз напрягать серое вещество, оскудевшее от переизбытка впечатлений, не пришлось. За нас все решила штурмовая партия тойлангов.
Необычайно быстрым, но плавным движением Джакомо бережно отложил в сторону мою несчастную правую руку, одновременно с этим извлек из набедренной кобуры берсальерский «Гоч» и, грациозно обернувшись на сто восемьдесят градусов, взял под прицел коридор, который отлично просматривался сквозь звездообразную пробоину в переборке.
Мне лишних объяснений не потребовалось. Если берсальер извлекает из кобуры оружие – значит что‑то неладно в Датском королевстве.
В следующую секунду Джакомо открыл огонь – рассеянный, на предельной мощности, в общем, совершенно мясницкий. Тоже мне снайпер… Теперь «Гочем» можно еще полчаса орехи колоть, пока пушка не перезарядится.
И все‑таки хорошо, что Джакомо выстрелил первым. Самокорректирующиеся нити плазмы прочистили коридор на четыре поворота вперед. Если там были вирусы гриппа – нет больше вирусов гриппа. Если были тойланги – нет больше тойлангов. Но это не значит, что их не осталось вовсе.
Если берсальеры славны своей сверхчувствительностью, то мы, активанты, – наглостью.
– Вперед! – гаркнул я, подскакивая к Джакомо.
Свою оторванную правую руку я подобрал на бегу и кое‑как запихал отчужденную конечность за пояс. Детям до двадцати трех в просмотре отказано.
Капитан не стал спорить. Он вернул «Гоч» в кобуру и вытащил из нагрудного кармана семизарядный LAIW. Плоская коробочка формата портсигара послушно распустилась в его ладони, превратившись в нечто среднее между эллинской пастушьей флейтой и моделью геликоптера от Леонардо да Винчи.
Мы продрались через сколы бронепластика, выбежали в коридор и, миновав легкой трусцой два поворота, вжались в стерилизованные плазмой стены. Дальше по коридору потрескивали, остывая, останки трех тойлангов в штурмовых скафандрах. Один из них был вооружен аналогом «Гоча». Если бы он выстрелил первым…
Да, точно, они хотели взять «Бетховен» на абордаж. И не по глупости, а по расчету обстреляли док «бешеными торпедами». Истребить живую силу с минимальным ущербом для оборудования, а после этого захватить корабль одним взводом – удачная тактическая импровизация.
Да уж, иначе как импровизацией этот бред объяснить невозможно. Зачем, собственно, тойлангам какой‑то паршивый док, если сейчас их торпеды уже гвоздят по Земле?
При мысли об этом мне стало очень грустно. Для сотен миллионов землян Апокалипсис уже начался. А я мечусь в недрах бесполезной жестянки и не то спасаю свою жизнь (для кого?), не то защищаю имущество флота от тойлангов (во имя чего?).
Джакомо с LAIW в руке в отличие от меня не рассуждал, а действовал. Оружие выпустило фантомный бот.
Внешне это выглядело так: та часть пистолета, которая придавала ему сходство с геликоптером Леонардо да Винчи, беззвучно продублировалась. Вперед по коридору, прижимаясь к потолку, шустро устремилось эфемерное полупрозрачное образование – наш разведчик и проводник.
Через несколько секунд Джакомо молча показал мне четыре пальца. Это означало, что фантомный бот обнаружил еще четырех тойлангов и передал эту информацию на LAIW, а пистолет, в свою очередь, телепатически оповестил Джакомо.
Нет, все‑таки хорошо, что я не пошел в берсальеры. Просто замечательно. Потому что прежде, чем Джакомо успел приказать пистолету уничтожить обнаруженные цели, невидимая, но необоримая сила швырнула его на пол.
Берсальер завыл, пытаясь сбросить с руки LAIW, который теперь, очевидно, казался ему куском раскаленного железа. Не тут‑то было. Канал телепатической связи был заблокирован, оружие перестало слушаться хозяина и продолжало держаться за его ладонь цепким пауком.
В штурмовой группе тойлангов был кто‑то, кому удалось запеленговать пистолет Джакомо и прицельно захлестнуть сознание берсальера телепатическим бичом. Помочь Джакомо было нечем. Пройдет еще полторы‑две минуты – и он умрет. Перехватить и разорвать невидимую удавку практически невозможно. По крайней мере без второго LAIW. А этого оружия у меня не было, да и управиться с ним я бы не смог: для этого нужно быть берсальером.
Это был конец или почти конец. Я со своим простецким пистолетом прямого боя (скорее полицейская, нежели боевая модель), без правой руки и без скафандра мог теперь рассчитывать разве что на быструю смерть.
Я мысленно попрощался с Джакомо и бросился вперед.
В спасение я не верил. Тойланги обнаружат меня быстрее, чем я смогу применить свой разнесчастный «Фолькер». Плазма затопит коридор, а когда огню придет время исчезнуть, меня уже не будет.
Сейчас, сейчас, прямо вот в эту секунду блеснет вспышка, которую я даже не успею заметить, – и всё. Вечность.
Череда вспышек. Трескучие хлопки – словно лопаются на сковородке крабы с гарниром из ширазских каштанов.
Я жив.
За поворотом коридора – голос. Человеческий голос, искаженный речевым эмулятором скафандра.
– Есть тут кто живой?!
Если это ловушка тойлангов, значит, я сейчас в нее попадусь. Спрятав «Фолькер» (если что – он мне все равно не поможет), я сделал несколько шагов вперед и оказался под прицелом двух тяжелых пулеметов.
Это были берсальеры Семнадцатой Отдельной роты «Пиза». По крайней мере об этом свидетельствовали нагрудные и наплечные нашивки с молниями, скрещенными над Пизанской башней. Под сенью молний пламенело алое «17».
Нет больше вашей башни, ребята. Земли нет, и Пизы нет, и башни…
Берсальеры стояли по щиколотку в черных угольках. Надо полагать, это было все, что осталось от тойлангов.
Между мной и берсальерами в полу зияла грандиозная дыра. Сквозь нее была видна техническая палуба, над которой стайкой дымчато‑янтарных сомиков зависли катера экстренного проникновения «Таракатус». Это где же нас вынесло, интересно, если десантники успели высадиться на мобил‑доке почти мгновенно?..

– …ничего чудесного. «Бетховен» был запрограммирован на выход в центре ордера моей эскадры – он это и сделал. Док передавал SOS в автоматическом режиме, поэтому мы сразу же прощупали вас всеми средствами обнаружения. Впрочем, прилепившийся к вам абордажный катер тойлангов был прекрасно виден и невооруженным глазом. «Кавур» выбросил дежурный взвод берсальеров. В этом  сражении мы победили, – закончил контр‑адмирал Алонсо ар Овьедо де Мицар.
В смысловом ударении на «этом сражении» была легко объяснимая, но, слава богу, пока еще не кощунственная ирония.
Главную новость я узнал сразу же после того, как меня вытащили из медицинского комбайна. Флот Метрополии уничтожен полностью. Единственный вымпел, которому удалось вырваться из Солнечной, – собственно мобил‑док «Бетховен». Все батареи ПКО подавлены. Кроме Паллады, мы потеряли Ио, Деймос и Плутон. Военные объекты на Луне и Марсе стерты в порошок. Луна, кстати, треснула.
Но Землю тойланги пощадили. Более того – ими была оставлена в неприкосновенности циклопическая антенна АФ‑связи, болтающаяся над Землей на геостационарной орбите.
Во время вторжения тойланги филигранно вырубили залпом нейтронных пушек один усилительный каскад антенны. Из‑за этого сигнал «Красный Смерч» не был послан главным силам флота.
Через полчаса после разгрома Флота Метрополии тойланги захватили орбитальный центр АФ‑связи, невесть как отремонтировали усилительный каскад (видать, заранее к этому приготовились) и сами связались с нашими главными силами. Поэтому о величайшей катастрофе в земной истории наш доблестный адмиралитет узнал от какого‑то тойлангского задрипанца в чине Натиска Премудрости Живьем Родящего. То есть по‑нашему – капитана спецназа.
– Так рука у вас точно в порядке?
– Да, конечно. Прирастили чисто, как и не отрывалась никогда.
Я демонстративно пошевелил пальцами перед носом у контр‑адмирала. Ощущение было такое, будто от плеча до самых ногтей протянуты огненные струны. И неистовый скрипач пилит по ним железным смычком. Оу‑у‑у!
– Вы хорошо переносите боль, – без энтузиазма констатировал контр‑адмирал. – Скажите, Эффендишах, вам не кажется, что лучшее для нас – это ворваться в систему Франгарна и будь что будет?
– Но тогда их флот уничтожит Землю.
– А вдруг нет? Посудите сами, уже двенадцать часов как у них есть такая возможность. Но они ею пока не воспользовались. А мы зато сможем непосредственно угрожать Эрруаку – их материнской планете.
Вот так логика! Не желая, чтобы Алонсо сейчас закоснел в своем знаменитом упрямстве, что непременно произойдет, стоит мне только начать отговаривать его от удара по метрополии тойлангов, я осторожно заметил:
– Тойланги и впрямь далеко ушли путем трансгрессии конечно‑множественных оппозиций…
– Простите? – переспросил контр‑адмирал.
– Я хочу сказать, их методы логического анализа и, соответственно, принципы выработки решений сильно отличаются от наших.
– Вот видите, значит, у нас есть надежда!
– Может, и есть. Но сколь бы оригинально ни мыслили тойланги в сферах технологии, изящных искусств и социальной философии, их военно‑политические решения, как вы знаете, в целом подобны нашим. На любой акт агрессии с нашей стороны тойланги ответят уничтожением Земли. Я считаю, что мы должны добиться переговоров. Пусть выдвинут свои условия. Мне кажется, что не в нашем положении…
Тут меня разобрала злость, и я резко закончил:
– Непонятно, зачем я это говорю. Что может значить голос какого‑то лейтенанта?
– Перестаньте, Эффендишах. – Глаза адмирала метнули в меня пару берсальерских молний. – Если с ваших шевронов когда‑то сорвали дубовые листья, это еще не значит, что вы имеете право быть просто исполнительным лейтенантом бортбезопасности вымпела вспомогательного флота.
– Однако именно им я пробыл последние два года.
– Как вы думаете, Эффендишах, почему я хотел узнать ваше мнение относительно вторжения в систему Франгарна?
Как меня злил этот разговор! О, это можно понять, только если учесть, что я был разжалован из полковников в лейтенанты по инициативе капитана первого ранга Алонсо ар Овьедо де Мицар!
– Не знаю. Я даже не знаю, зачем вам говорить с каким‑то увечным лейтенантом. В то время как вы, будучи человеком долга, должны пойти и застрелиться.
Адмирал снял шлем. Вся правая половина головы у него была залеплена искусственной кожей.
– Вы хорошо разбираетесь в древнем оружии. Вы меня поймете. Ствол револьвера разорвало в момент выстрела, пуля не смогла пробить череп. Я покинул медицинский комбайн час назад.
Я был впечатлен, но впечатляться солдату не пристало.
– В следующий раз рекомендую воспользоваться «Гочем». Этот не подведет.
– В следующий раз я так и сделаю, – отчеканил адмирал, снова надевая шлем. – А пока что вернемся от Вечности к животрепещущему нерву мировой истории. Я рад, что вы, как и большинство членов адмиралитета, считаете переговоры лучшим средством решения конфликта. Поэтому вашу кандидатуру на пост чрезвычайного посланца Сверхчеловечества можно считать утвержденной. В качестве офицера охраны в состав дипломатической миссии включен капитан Джакомо Галеацци. Вашим заместителем назначен полковник Петр‑Василий Дурново. Верительные грамоты и прочие штатские документы получите в каюте Бюро‑9. Там же будет проведен дополнительный инструктаж. В систему Франгарна вас доставит крейсер «Аль‑Тарик». Вылет через два часа. Переговоры начнутся сразу после вашего прибытия. Поэтому советую выспаться здесь, на «Кавуре». Удачи, бригадный генерал Эффендишах.
«Член адмиралитета… Чрезвычайный посланец Сверхчеловечества… Дурново, старый хрен… Джакомо жив???»
Впрочем, все ведь понятно. Все ясно как день. Господа адмиралы наложили в штаны. Может, и вправду кто‑то застрелился.
Тойланги вышли на связь через нашу орбитальную антенну, показали, что с Землей пока все в порядке, и предложили переговоры. Предложили, разумеется, членам Оперативной Ставки, носителям реальной власти, а не обезумевшему от ужаса Сенату Сверхчеловечества в Дели. Можно считать, что помимо прочих пертурбаций у нас произошел военный переворот.
В подобной ситуации офицеры Бюро‑9 на Сандее оказались самыми сообразительными пройдохами в новоявленном правительстве‑на‑час. И доказали как дважды два четыре, что лучший из лучших – это Искандер Эффендишах, легенда Свинцового Солнца, и Кетрарий, обиженный герой десантной операции на Утесе.
Не говоря уже о том, что Искандерчик – единственный активант, который так и не был активирован. И уж совсем бессмысленно сейчас вспоминать о том, что наш Искандерчик побывал в плену и с той поры ходит в подозреваемых. Об Искандерчике в случае успеха посольства можно будет забыть, а в случае провала – торжественно депортировать в Вечность за преступную халатность или сговор с противником.
Поэтому меня восстановили и даже повысили в звании. Поэтому меня назначили посланцем. Поэтому они будут выполнять любые мои прихоти до той поры, пока не спровадят меня на Эрруак.
Мы, бригаденгенералы Бюро‑9, переспрашивать не привыкли. И со всякими там контр‑адмиралами мы на «ты».
– Спасибо, Алонсо. Можешь идти. Впрочем, нет, обожди. Запиши, а то забудешь: две бутылки «Клико», паштет из местных омаров, ведро красной икры, дюжина рябчиков, две дюжины устриц и шашлык по‑карски.
На большее мне фантазии не хватило. Наверное, сказались два года на стандартном боевом рационе.
– Нет, ящик. Ящик «Клико».

3
Владеющий языком владеет реальностью

– …Также народ Земли доводит до сведения владетелей пространства, что он восхищен искусством вашего высшего военного руководства, навигаторов и пилотов, которые показали, что равных им нет и не появится никогда ни в Устойчивых, ни в Мерцающих Мирах…
Насчет «нет и не появится никогда» – большой вопрос, конечно. Но бесспорно то, что нет во всей Вселенной второй цивилизации, которая была бы столь же чувствительна к дипломатическому этикету, как тойланги. И, пожалуй, не было еще в истории Сверхчеловечества такого унизительного посольства, как наше.
Я шевелил губами, повторяя нейросуфлера, бубнившего внутри моей черепной коробки заготовленную речь, ощущал полнейшую экзистенциальную опустошенность и абсолютную бессмысленность нашей миссии, но… Но это было моей работой, сполна оплаченной пьяной оргией, которую я справил на борту «Кавура» каких‑то шесть часов назад.
Наконец я покончил со вступлением и, сохраняя трагедийно‑возвышенное выражение лица, замолчал. Тойланги, к слову, превосходно разбираются в мимике разумных рас вообще и человеческой в частности. Это тем занятнее, что, по моему мнению, у самих тойлангов что‑либо даже отдаленно похожее на мимику отсутствует напрочь.
Моими слушателями были трое отнюдь не первых помощников Управителя Пространств Удаленных, то есть, в эквивалентных земным реалиям терминах, заместители или даже, точнее, секретари министра иностранных дел.
Они восседали на рубиновых тронах за стеной из прозрачного пластика, который ограждал «земной» дипломатический сектор от агрессивной атмосферы Эрруака.
Справедливости ради следует отметить, что вблизи тойланги выглядят совсем не так, как их принято показывать в НС‑новостях. То есть они не  похожи на офицеров SS старогерманского Третьего Рейха в масках крокодилов. Потому что в обычной жизни тойланги не носят боевых биомасок, о чем среди наших ньюсмахеров принято забывать с восхитительной легкостью.
В родном Управлении Пространств Удаленных тойлангский чиновник носит длинный золотистый халат поверх умопомрачительно синих шаровар, галстук цветов первопричинных стихий и хрустальные очки. Если к этому прибавить треуголку, увенчанную сияющей звездой, вокруг которой вращаются двенадцать крохотных планеток, то станет ясно, с какими милыми созданиями мне довелось общаться в Управлении.
Главный чиновник шевельнул губами.
– Большой художник работает крупными мазками, – сообщил транслятор.
Лично я понимал это и без перевода, но вообще транслятор был не лишним. Стоит чиновнику перейти на стихоречь, и перестану понимать даже я…
Поэты доморощенные… «Премудрости владетелей пространства, или Энциклика Древностей» – приблизительно так называется настольная книга каждого тойлангского воина, цитатник философских красот, гордость местного шовинизма.
Перл насчет «крупных мазков» помещался в начале раздела седьмого, после максимы «Владеющий языком владеет реальностью», перед непритязательным натурфилософским наблюдением «Бесперая рыба не летает».
У тойлангов превосходно развиты изобразительные искусства и, в частности, масляная живопись. При всей несхожести наших цивилизаций масляные краски и кисти здесь тоже известны издревле. Кисти, правда, изготовлялись тойлангами не из свиной щетины, а из перьев летающих рыб. Тех самых, каковые без таковых не летают. А вот краски были вполне обычными. По химсоставу они недалеко ушли от тех, которые смешивали на палитрах Рогир ван дер Вейдена и Ханс Меммлинга.
Я, а вместе со мной стоящие за моей спиной Петр‑Василий и Джакомо восторженно зааплодировали. Ну как красиво сказано, вы подумайте: «Большой художник работает крупными мазками»! Ведь это ж надо!
Впереди было еще по меньшей мере четыре часа протокольной болтовни. И вся эта пытка – ради эфемерной надежды узнать, что же тойланги намерены делать теперь.
Теперь, когда главные силы вражеского флота повисли на орбите Земли.
Всё могло закончиться в любой момент. «Всё» – это моя, например, жизнь. И история матушки Земли заодно.
Потому что не было ни малейших резонов, что тойлангов заботят жизни полутора миллиардов землян. Возможно – заботят. Возможно – нет. И не было в Метрополии эскадры, способной задержать тойлангов до подхода наших главных сил, которые огромной, бессмысленно скученной армадой болтались в Треугольнике Ле Дюка, между Сандеей и Тарнемом.
Итак, тойлангов сохранение нашей молоденькой разумной расы не интересовало. А Земля как космическое тело их не интересовала и подавно. Потому что из всех пресловутых природных ресурсов на Земле по большому счету была только уйма «легкой» соленой воды и гигатонны кремниевых соединений. Такого добра в галактике – валом.
Выводы: Землю можно было уничтожить, потому что никакой практической выгоды для владетелей пространства она не имела, а оперативные возможности у них были, да еще и какие. А мое посольство и крейсер «Аль‑Тарик» можно было уничтожить просто так. Не вдаваясь в размышления о смысле сей экзекуции.
К слову сказать, с предыдущим посольством так и случилось.

– Ты что‑нибудь понял? – спросил Петр‑Василий, когда мы откисали в джакузи.
Каждый в своей, разумеется: Петр‑Василий в одной, Джакомо в другой, а я в положенной мне по рангу третьей, большей двух предыдущих, вместе взятых. В моей ванне, между прочим, кроме меня, плавали еще два осетра и метровый тунец. До такой степени похожие на живых, что я сам себе начал казаться рядом с ними неполноценным кибермехом.
Диковинные вкусы были у предыдущего посла, да благословит Всемилостивый его несовершенную душу.
– Понял, хотя за точность не ручаюсь. Даже транслятор сбоил. Слишком сложная началась смысловая полифония в семнадцатом стихе. И до тридцать пятого она только усиливалась. А вот потом была чистая риторика, это я гарантирую. Общий смысл этой говорильни – решение о судьбах Земли и землян снизойдет на Единое Управление Пространства в День Кометы. А пока что можно отдыхать.
– Не согласен! – Джакомо хлебнул еще шампанского (натурального!), шумно прополоскал зубы и выпустил его на пол пенной струйкой (это натуральное‑то!!!). – То, что вы, сир, называете риторикой, и было самым главным! Они хотят, чтобы мы перестали употреблять в пищу рыбу, отказались от своей нечестивой религии и заучили наизусть «Премудрости владетелей пространства».
– Да нет, ерунда, – махнул рукой Петр‑Василий. – Ты слушай Искандера. Когда ты еще девочек полагал дефективными мальчиками, Искандер уже грязюку месил в каком‑нибудь героическом болоте. С тяжелым, заржавленным пулеметом на плече…
– Лестная характеристика! – фыркнул я. – Слышал, Джакомо? А когда тебе стало ясно, что все не так, что ты – всего лишь дефективная девочка, я уже ого‑го! С новым пулеметом в благоустроенном блокгаузе раскладывал перистозубых пришельцев на свет, тепло и нематериальную эссенцию, именуемую душой.
Джакомо запустил в меня бутылкой из‑под шампанского.
Это было резко. Это было совершенно необъяснимо. Это не было шуткой, ведь литровая емкость из настоящего, толстого бутылочного стекла – предмет убойный. Среагировать я не успел, потому что не был активирован. И очень надеялся, что до этого не дойдет.
Из моей джакузи вырвалась серебристо‑синяя тень.
Блеснула ослепительная вспышка. Паф‑ф‑ф!
Вихрь стеклянной пыли взвился на полпути от Джакомо к моему виску. Все, что осталось от бутылки, просыпалось на пол.
Органическое… нет, полуорганическое… нет, кибермеханиче… В общем, охранный агрегат, представлявшийся прежде тунцом, теперь висел в воздухе на том самом месте, где нашла свой конец бутылка из‑под шампанского. Агрегат настороженно гудел и пялился на пошедшего зелеными пятнами Джакомо черными жерлами четырех черных стволов.
«Ожидаю приказаний», – постучалось в мою черепную коробку.
– Спокойно. Не стрелять, – ответил я вслух.
От мыслеприказов у меня всегда начинается жуткая мигрень. Поэтому я предпочитаю устную форму общения даже с телепатически управляемыми механизмами.
– Джакомо, ты с ума сошел, да? – спросил я по возможности ласково.
Джакомо молчал и трясся крупной дрожью. Вид у него был нездоровый.
– Кажется, у нас начались неприятности, – мертвым голосом сказал Петр‑Василий.
– Что вообще характерно для нашего судьбоносного времени, – согласился я, не сводя глаз с Джакомо.
Через секунду наш берсальер упал в обморок. Вечеринка закончилась.

Мы засунули Джакомо в медицинский комбайн. Я оставил при нем Петра‑Василия, а сам вышел на связь с «Аль‑Тариком».
Теоретически канал дипломатической связи защищен от перехвата на сто один процент. Импульсы имеют длительность в одну‑две миллисекунды, а шифрование осуществляется четырьмя независимыми алгоритмами, которые превращают текст в плотно упакованную абракадабру; кроме этого – никаких голограмм, никакого стереозвука и психохимии. Из большого бронированного куба вылезает лента, покрытая буковками, – вот и вся картина, достойная Золотого Века.
В том режиме, который я выбрал, лента растворялась в воздухе за три минуты.
Могла бы, конечно, и за несколько секунд. Но системы наружного наблюдения сообщали, что вокруг нашего посольства все спокойно. Непосредственной угрозы захвата секретной информации не было, и я мог позволить ленте пожить пару лишних минут.
«Аль‑Тарик» на связи. Что у вас?» – осведомилась лента.
«Тойланги намерены ждать до Дня Кометы. Больше я не вытянул из них ни слова. Они даже не сказали точно, когда этот проклятый День Кометы наступит. По моим оценкам – в ближайшие пять стандартных суток. Вы можете посчитать точнее?»
«Тайм‑аут пять минут», – ответила лента.
Я поднялся из кресла, закурил и прошелся по комнате секретной связи вперед‑назад.
День Кометы – это редкий сакральный праздник… м‑м‑м, не праздник даже… скорее Событие с большой буквы.
Эрруак, родная планета тойлангов, кружится вокруг звезды, которая называется Франгарн. Кроме Эрруака, в планетной системе еще много различных небесных тел. В том числе небольшой объект, который во флотских атласах проходит как Франгарн‑164. Эрруак, кстати, в этих же атласах именуется Франгарн‑5. Ну что сказать! Космофлотчики народ суровый, фантазия у них ограниченная. Дай им волю – начнут Землю называть Солнце‑3, а Луну – Солнце‑31.
Франгарн‑164, а на языке тойлангов просто Комета, – небесное тело довольно необычное.
Эрруак имеет период обращения четыре с небольшим земных года, а Комета – приблизительно шестьдесят пять. Удивительно, но факт: если период обращения Эрруака возвести в третью степень, с точностью до восемнадцатого знака получится период обращения Кометы.
Проще говоря, периоды обращений этих двух небесных тел – Кометы и Эрруака – удивительно точно синхронизированы. О причинах этого нашим астрофизикам остается только гадать. Но как бы там ни было, раз в шестьдесят пять земных лет (и один раз в шестнадцать эрруакских) Комета проходит в нескольких десятках тысяч километров от Эрруака.
Десятки тысяч километров по космическим масштабам – это ерунда. Пышная газовая грива Кометы раздувается на солнечном ветру Франгарна и полностью поглощает Эрруак. Прохождение планеты через газовый хвост Франгарна‑164 вызывает множество природных феноменов. Ионизация стратосферы резко возрастает, на планете бушуют магнитные бури, ночное небо переливается всеми цветами радуги.
Эта астрофизическая вакханалия, постепенно нарастая, длится примерно две недели. Днем Кометы называется ее апофеоз – стояние Франгарна, Эрруака и собственно Кометы почти на одной линии, когда блеск ледяной гостьи достигает максимума. После этого буйство небес идет на убыль, и уже через двадцать стандартных суток Комета превращается в обычную яркую звезду.
У Эрруака нет естественных спутников, ночи там – всегда безлунны. Можно себе представить, какое впечатление производили на древних тойлангов редкие, но регулярные визиты космического тела, во много раз превосходящего нашу знаменитую комету Галлея по размерам и светимости.
Неудивительно, что судьбы Сверхчеловечества тойланги собрались вершить именно в День Кометы.

На бронированном ящике станции дипломатической связи замигала красная лампочка. Тайм‑аут закончился.
«Двадцать девять стандартных часов», – было написано на ленте.
Итого чуть больше суток до принятия рокового решения… Чуть больше суток!
«Принято. Что Земля?» – отстучал я.
«Тайм‑аут полчаса».
Довольно‑таки неучтиво. Они что там, на «Аль‑Тарике», с ума сошли?
Тайм‑аут в пространстве – не то же самое, что в шахматной партии. Получасовый тайм‑аут, который объявляет боевой корабль первого класса во время сеанса связи с посланцем Сверхчеловечества, – это грохот гонга «Все по местам!» и блеск абсолютных отражательных пластин на боках неопознанного объекта длиной в четыре мили, который внезапно выносит нелегкая из‑за ближайшей планеты.
Или…
На моей памяти такое случалось один‑единственный раз в системе Свинцового Солнца. Флагман нашего десантного соединения ушел со связи, выпалив в эфир открытым текстом истерическое: «Тайм‑аут два часа». Но не прошло и полутора, как мы увидели в сумеречных небесах Тоддструффа нарядную сверхновую звездочку: последний привет от флагмана.
Позднее выяснилось, что в систему прямо из нелинейного пространства вывалился матерый Мерцающий Беглец. Вместо того чтобы мгновенно свернуться и выбросить споры, он случайно зацепился за пилон с маневровыми двигателями флагмана. Двигатели были включены, а потому защита временно снята. Редчайший случай, вероятность ноль целых ноль десятых.
Пилон, конечно, не выдержал соприкосновения с иноматериальными структурами Беглеца и исчез. Поэтому часть спор Беглец отстрелил прямо в коридор, проложенный в пилоне для техперсонала…
Невозможно себе представить, что творилось на флагмане. Все видеоматериалы, уходившие по аварийному каналу с борта корабля, были изъяты офицерами Бюро‑9. После этого случая маневровые двигатели на всех крупных кораблях демонтировали, а пилоны отрезали. Необходимость снимать защиту отпала, а маневрировать начали на жутко дорогих, но надежных гравитационных конвертерах.
Ну и правильно. Уже семьдесят лет шли разговоры, что импульсная тяга на тяжелых кораблях – технический атавизм, за который сражается кучка отставных адмиралов, акционеров «Легокомоторной Группы».
Правда, чтобы компенсировать затраты на перевооружение, пришлось ввести экстренный налог на роскошь. Тогда же Сверхчеловечество пошло на беспрецедентный шаг: объявило о продаже частным лицам знаменитых архитектурных памятников.
«Помоги флоту, купи Сфинкса!» – выводили на облаках лазеры рекламных корпораций. Вполне закономерно, что флоту помог владелец «Объединенных Верфей Земли и Трех Красных Гигантов», главный подрядчик армии и флота. Теперь Сфинкс находится в тридцати пяти световых годах от места своего рождения.
Нет, все не то.
Дурацкие воспоминания не помогли. Как ни пытался я абстрагироваться от беспощадной реальности, кинжал тойлангов, приставленный к горлу Земли и, следовательно, к моему горлу тоже, не давал о себе забыть ни на миг.
Тревога меня не покидала. Что с «Аль‑Тариком»? Неужели тойланги воспользовались правом сильного и все‑таки атаковали корабль?
Прошло всего лишь десять минут. Оставалось еще двадцать. Да ну вас к черту, пойду лучше посплю. Может, в последний раз…

Девятнадцатиминутный сон для обычного человека – отдых незавидный. Но для натренированного офицера силовой разведки, каким некогда был ваш покорный слуга Искандер Эффендишах, – уже кое‑что.
К тому же я активант. Правда, все расширенные возможности моего перестроенного до последней молекулы организма были заморожены. Но даже замороженный активант восстанавливает свои силы во сне куда быстрее ординарного homo sapiens.
Я проснулся за несколько секунд до писка будильника. Сразу же вернулся в рубку дипломатической связи. «Аль‑Тарика» в эфире не было.
Из входного контроллера раздался голос Петра‑Василия:
– Искандер, можно с тобой поговорить?
Рубка дипсвязи – одно из наиболее надежно охраняемых помещений посольства. Входить в нее имел право только глава посольства, то есть я. Остальным требовалось разрешение – либо мое, либо входного контроллера. Последний имел право самостоятельно пропускать других членов посольства лишь в случае моей смерти.
– Можно. Впустить полковника Дурново!
Кессон остроумной цилиндрической конструкции провернулся на сто восемьдесят градусов, принял Петра‑Василия и, вернувшись в исходное положение, доставил его внутрь рубки.
– Искандер, наш медицинский комбайн только что завершил обработку типовых анализов капитана Галеацци. Результаты… – Дурново судорожно сглотнул, – результаты неожиданные.
Я так и думал – Петр‑Василий не стал бы сейчас беспокоить меня без весомых причин. А этот берсальер меня смущал с первой минуты знакомства на борту «Бетховена».
– Галеацци – не человек? – спросил я, приготовившись услышать какой угодно ответ. Даже «да».
– Что?.. Нет, – полковник слабо улыбнулся, – человек. Без сомнения, человек. И генетически, и морфологически. Но в его крови обнаружено присутствие широкой гаммы неспецифических агентов.
– Наркотики?
– Хуже. Неизвестные гипервирусы. Что, согласись, довольно странно, ведь допущенные к свободному пользованию гипервирусы – например, те, которые поставляются в информационных пилюлях, – в организме человека существуют не более двух‑трех минут.
– И что ты сделал?
– Я – ничего. А комбайн сразу вколол ему унцию универсального фага.
– Разумно. У Галеацци есть право на потребление НС‑новостей в пилюлях?
– Да. Такое право есть у каждого берсальера – с ограничением третьего типа.
Ограничение третьего типа – это значит «в любое время, в любой обстановке, кроме непосредственного выполнения боевого задания».
– Ты проверил его инъектор и пилюли?
– Я их не нашел. Зато я заглянул в его личное дело…
– Откуда оно у тебя?!
– Мне и твое выдали, – глядя мне в глаза, спокойно сказал Петр‑Василий. – В каюте Бюро‑9, на борту «Кавура».
Я скрипнул зубами. Все‑таки это свинство: выдавать на руки полковникам досье бригадных генералов!
– На каком основании?
– Им было очень интересно, почему тойланги вызвали для переговоров именно тебя и Галеацци.
– Полковник, выражайтесь точнее.
– Ты ведь, наверное, думал, что командование выбрало тебя за былые боевые заслуги? – почти сочувственно спросил Петр‑Василий. – А на самом деле, когда тойланги потребовали прислать официальных представителей Земли на Эрруак, они специально оговорили, что в посольстве должны быть Искандер Эффендишах, Джакомо Галеацци и некто Франтишек Смыгла, капитан войск связи.
Петр‑Василий пристально следил за моей реакцией. Фамилия Смыгла мне ни о чем не говорила. А потому и реакция у меня была стандартная – легкое удивление.
С заметным облегчением полковник продолжал:
– Но Смыгла, согласно сообщению с Земли, поступившему в базу данных Оперативной Ставки Флота накануне прорыва «Пояса Аваллона», позавчера умер. Или погиб – это как посмотреть. Тело капитана нашли на дне бассейна во дворе его дома. На теле – никаких следов насилия. Судя по всему, капитан просто потерял сознание, захлебнулся и утонул. К слову сказать, капитан служил на наземном правительственном узле связи в Дели.
Я, конечно же, сразу сопоставил факты: оба – и Смыгла, и Галеацци – без видимых причин падали в обморок, будто старинные дамочки, а не боевые офицеры! А со слов Петра‑Василия, в крови Галеацци бродят какие‑то подозрительные гипервирусы. Следовало бы ожидать, что и у Смыглы с кровью было не все в порядке…
– А кадровое управление получило заключение военно‑медицинской комиссии о причинах смерти?
– О непосредственных причинах смерти – да. Непосредственные причины я назвал: захлебнулся, утонул. Но результаты вскрытия и анализов, которые были, конечно же, проведены – случай‑то дурнопахнущий! – в Оперативную Ставку Флота попасть не успели. Ты же знаешь, что через АФ‑связь такая информация ходит пакетами раз в сутки. А теперь вся уцелевшая АФ‑связь в руках тойлангов, то есть Земля и Ставка друг о друге могут что‑либо узнать только из сообщений наших врагов. Что уж говорить о служебной информации…
– Ну хорошо. Смыгла утонул. Галеацци тоже мог бы утонуть в своей джакузи, если б мы его не вытащили. Оба были затребованы тойлангами. И я тоже нахожусь здесь с подачи наших врагов. Стало быть, ты пришел мягко намекнуть, что и мне не мешает сдать кровь на анализ?
– Именно.
– Кстати, а ты‑то на самом деле как попал в это проклятое посольство? Твое имя тоже было названо тойлангами?
– Нет. Мое присутствие здесь – единственная уступка, которой удалось добиться Ставке от тойлангов. Ставка сообщила им, что Смыгла мертв. Клятвенно заверила, что тебя и Галеацци введут в состав посольства, после чего попросила разрешения включить третьим номером меня. Вместо Смыглы. Мотивировалось это тем, что я хорошо понимаю тойлангский язык, а для посольства, дескать, это очень важно.
– Ясно. А тойланги, проворчав «Когда судьба не слушает тебя, прислушайся к судьбе», согласились.
– Это тоже из «Премудростей владетелей пространства»?
– Да нет, что ты. Поговорка древних тойлангских пролетариев. А «Премудрости» написаны аристократами для аристократов.

Шла сороковая минута тайм‑аута.
«Аль‑Тарик» на связь не вышел.
Петр‑Василий не доверял мне. Я не доверял Петру‑Василию. Мы оба не доверяли Галеацци.
Отлучаться из рубки связи я по‑прежнему не хотел. А вдруг «Аль‑Тарик» все‑таки объявится?
Мы взялись за изучение досье. Я читал про берсальера, Петр‑Василий – про меня.
Итак, капитан берсальеров Джакомо Галеацци. Двадцати девяти лет от роду.
За время войны принимал участие в шести серьезных рейдовых операциях (всё прочее – боевое охранение, эскорт VIP‑персон, ближнюю разведку – считаем операциями несерьезными). Четырежды ранен, трижды награжден.
Ссылаясь на ухудшение состояния здоровья после ранений, восемь месяцев назад подал рапорт о переводе из действующей армии в Метрополию.
Что ж, такое бывает. Не следует думать, что все берсальеры горят желанием каждый божий день «ходить в выброску». Навоевался человек. Захотел поработать инструктором, передать опыт молодому поколению экстрасенсов…
Просьба Галеацци была удовлетворена. И назначили его заместителем командира Второй Отдельной роты берсальеров «Мерсия».
Вроде бы все гладко. Но что за «Мерсия»?..
– Ты когда‑нибудь о такой роте слышал? – спросил я полковника.
– Никогда. И города такого в Италии нет. По‑моему. А ведь это давняя традиция: все подразделения берсальеров называть по итальянским городам.
– А что это вообще такое – Мерсия?
– Я думал, ты знаешь.
– Первый раз такое слово вижу.
– Сходить поглядеть в омнипедии?
– Сходи.
Дурново сделал несколько шагов к выходу и остановился.
Я обернулся.
Полковник смотрел на меня нехорошо.
– Может, составишь мне компанию?
– Боюсь прозевать «Аль‑Тарик».
– Поставь машину на запись.
– Если меня у аппарата не будет, на крейсере могут решить, что посольство уничтожено. Представляешь последствия?
– Логично.
– Так что давай иди. Заодно поглядишь, не пришел ли в себя Галеацци.
– А если пришел?
– Веди сюда. Проследи только, чтобы оружия при нем не было.
– Арестовать его официально?
– Это лишнее.
Петру‑Василию очень не хотелось оставлять меня одного. Но пришлось.
Я вернулся к чтению досье Галеацци.
Итак, восемь месяцев старший лейтенант прослужил в роте «Мерсия»…
Где? В Метрополии.
Но где именно? На Земле? На Луне? На одной из многочисленных орбитальных станций? На Палладе? Трансплутоне?
По этому вопросу личное дело Галеацци хранило пустозначительное молчание. Только последняя неделя его пребывания в Метрополии была освещена в копиях документов сравнительно подробно.
Вторым числом текущего месяца датирован приказ о переводе старшего лейтенанта Галеацци на Палладу. Через три дня ему было присвоено звание капитана. Тогда же берсальер получил предписание прибыть на транспорт «Кавур» и занять должность командира роты «Пиза».
Последнее обстоятельство более‑менее понятно. Численность штурмовых частей, предназначенных для высадки на Эрруаке, требовалось резко повысить без ощутимой потери качества. Для этого на базе каждых двух рот формировали добавочную третью, разбавляя ветеранов пополнением из учебных центров. Само собой разумеется, Галеацци как опытного и заслуженного офицера отозвали из Метрополии в действующую армию и планировали поставить его на вакансию, которая открылась из‑за общего расширения штатов.
Но тут случился внезапный прорыв тойлангов через «Пояс Аваллона», и капитану не довелось командовать «Пизой» ни одного дня.
Чем же все‑таки эта таинственная «Мерсия» занималась в Метрополии и почему я о ней никогда не слышал? Какова природа гипервирусов, которые обнаружил в крови Галеацци медицинский комбайн? Откуда имя и фамилия капитана известны тойлангам? Кто такой Смыгла? Зачем они хотели видеть этих двоих в составе посольства?
И, в конце концов, зачем им понадобился я?
Правда, на последний вопрос я мог если и не ответить, то по крайней мере продуктивно пофантазировать. Думаю, после ознакомления с моим досье удалось пофантазировать и полковнику Дурново.

4
Нет такого врага, которого нельзя сделать своим другом

Во время переломной стратегической операции войны – битвы за двойную звездную систему Кетрарий – я руководил объединенной разведкой Седьмого Флота и приданного ему десантно‑штурмового корпуса. Я носил полковничьи погоны, но контроллеры всех адмиральских дверей пропускали меня без писка.
На меня работали десятки людей в двух штабах, целая флотилия кораблей технического шпионажа и сотни бойцов элитной пехоты.
Это были веселые деньки.
Вместе с разбитым катером мы подбросили неприятелю «секретные документы» и заманили в ловушку разом три тойлангских крейсера.
Вычислив точное местоположение одной из планетных комендатур, мы провели молниеносный рейд, в результате которого была захвачена живьем дюжина родовитых тойлангских аристократов.
Мы минировали джамп‑траектории и взрывали антенны АФ‑связи. Отслеживали каждое перемещение неприятельских дредноутов и искали надежные посадочные площадки для десантных транспортов. Мы добыли Седьмому Флоту победу.
К сожалению, у наших соседей из Пятого Флота дела шли куда хуже. В то время как наш корпус, выполняя общий план, надежно блокировал ключевые индустриальные центры на планетах Луг и Дол, десантные части Пятого Флота завязли на противоположном конце громадной звездной системы. Они вгрызлись в тойлангскую оборону на планете Утес, но через четыре дня начали нести такие потери, что своими силами продолжать наступление уже не могли.
Утром того несчастливого дня, когда десант окончательно выдохся, адмирал Пирон поторопился доложить в Ставку, что все первичные задачи на Утесе выполнены. Когда через час от десантников посыпались доклады о многочисленных и весьма болезненных контрударах тойлангов, ситуация сложилась щепетильная. Боеспособных сил под рукой у Пирона больше не было, а просить помощи у Ставки значило расписаться в том, что ты своими победными реляциями сознательно дезинформировал верховное командование.
Пирон связался с моим начальством из штаба Седьмого Флота. Те пообещали в течение суток определить, сколько батальонов можно перебросить в помощь соседу. А мне приказали любыми путями добыть достоверную  информацию о вооруженных силах тойлангов на Утесе. Родная разведка Пятого Флота скомпрометировала себя ротозейством, и полагаться на ее данные в ближайшие два‑три дня никому не хотелось.
Приказ, полученный мною, был невыполним. Разведка – занятие ювелирное, требующее прецизионных инструментов и монашеской усидчивости. Впопыхах можно работать только кувалдой – с соответствующим результатом.
Наверное, приказ и нужно было сразу опротестовать как невыполнимый. Меня бы сняли с должности, назначили служебное расследование и… оправдали. Уверен, что после разбирательства я вернулся бы к любимой работе, сохранив и честь, и погоны.
Но успехи на Луге вскружили мне голову. К тому же я еще не использовал по назначению экспериментальный взвод активантов, который берег на случай непредвиденных обстоятельств. Сам я тоже был не прочь при необходимости катализироваться , хотя и побаивался: такое насилие над природой мог пережить не всякий…

Ливень. Перенасыщенная электричеством атмосфера планеты увешана гирляндами шаровых молний. Под крылом катера – бескрайний полярный лес.
Когда десантники с Утеса давали нам координаты безопасной посадочной площадки, тойланги, по их данным, были еще далеко. Но приземляться нам пришлось уже под обстрелом.
По прибытии в штаб десантного корпуса я рассчитывал оттуда разослать по два‑три активанта во все полки – техническая связь с большинством из них была потеряна еще несколько часов назад. Затем, собрав первичные сведения со всех боевых участков, направить доклад адмиралу Пирону и дальше действовать по обстановке. Я был готов к тому, что эти «действия по обстановке» потребуют проведения импровизированных разведывательных рейдов по тойлангским тылам. Но я никак не ожидал, что на мой взвод ляжет вся ответственность за спасение десантного корпуса.
А получилось вот что.
Штаб корпуса, который представлял собой плавающую посреди затопленного леса консервную банку размерами с гандбольное поле, к моменту нашего появления контакт с войсками потерял окончательно. Об этом можно было и не спрашивать. Когда мы подлетали на бронетранспортере к расположению штаба, сквозь ливень проступили машины узла связи – разбитые вдребезги, полузатопленные, заваленные вырванными с корнем деревьями.
Из разговора с деморализованным генералом я узнал, что тойланги взорвали ледники в горах. Те сползли вниз, снесли плотины на местной реке калибра Ганга, и из‑за этого лесистая равнина, которую корпус избрал для высадки, переживает генеральную репетицию Всемирного Потопа. Эту историю с ледниками я отнес на счет фронтового психоза полевых командиров, но воды от моего скепсиса не убавилось.
В довершение неприятностей тойланги применили новые автономные мины‑торпеды, которые в условиях местных подтопленных лесов были практически необнаружимы. «Ведь мы же все‑таки сухопутная армия, а не морской флот!» – в сердцах воскликнул генерал.
Благодаря своей расширенной сенситивности приближение мин могут чувствовать берсальеры. Но по‑настоящему эффективную противоминную оборону им удалось организовать только час назад, уже после разгрома корпусного узла связи. Не будь берсальеров, герметичные блоки штаба тоже были бы подорваны.
Что ж, после получения таких сведений я мог считать нашу миссию выполненной. В подобных условиях никакие дополнительные батальоны положение спасти не могли. Когда управление войсками потеряно – много не навоюешь.
Корпус – вернее, то, что от него осталось, – требовалось немедленно с Утеса убрать. Правда, для обеспечения эвакуации нужно было установить связь с полками, рассеянными по дуге радиусом двести километров, и выдать им карт‑бланш на отступление. Но эта задача была в принципе решаемой. Для этого требовалось либо перебросить с Дола один‑два воздушных командных пункта, либо…
– Сир, осознаете ли вы, что сейчас ваш корпус может быть спасен только полной эвакуацией?
– Нет. Нам просто требуется перегруппировка. Мы можем закрепиться на сухих возвышенностях здесь, здесь и здесь.
Генерал показал на карте, где именно.
– После этого, – продолжал он, – я переброшу штаб сюда, дождусь подкреплений и возобновлю наступление.
– Сир, но как вы намерены осуществить перегруппировку, если у вас уже сейчас нет возможности доводить свои приказы до командиров полков?
– Полковник, не пытайтесь думать за весь десантный корпус. Вы разведчик? Вот и разведывайте. А принимать решения предоставьте другим.
Тут в наш разговор вмешался один из штабных офицеров – невысокий подполковник с забавной бородкой клинышком.
– Сир, признаю, что я – лично я – допустил грубые просчеты в планировании этой десантной операции. Готов взять на себя всю ответственность за неудачу нашего корпуса. Но полковник Эффендишах совершенно прав: мы нуждаемся в эвакуации. Мы должны просить, чтобы транспорты начали ее так быстро, как это возможно. А указанные вами возвышенности следует причесать тяжелыми плазмометами и использовать в качестве посадочных площадок.
Это был Петр‑Василий Дурново. Я проникся к нему уважением с первой минуты нашего знакомства.
Конечно, вразумить генерала нам не удалось. Такова природа начальства: чем лучше совет, исходящий от подчиненного, тем сильнее генеральская психика сопротивляется голосу рассудка. Наверное, мы с Петром‑Василием имели шансы на победу, если бы, заранее сговорившись, провели хитроумную макиавеллиевскую распасовку мнений, сомнений и контрмнений таким образом, чтобы золотая мысль «а не пора ли драпать?» зародилась у генерала как бы самостоятельно. Но за стенами штаба берсальеры с треском расстреливали все новые цепи атакующих тойлангских мин, злобно перекликались гром и ливень, в соседнем блоке за тонкой пластмассовой мембраной хирурги пользовали раненых. Судя по воплям, скальпелем служила циркулярная пила, наркозом – хорошо если новостная пилюля.
В такой обстановке было не до игр с генеральским самолюбием.
– Воля ваша, си‑ир. – Когда я злюсь, начинаю протягивать некоторые гласные. – Перегруппи‑ировывайтесь. Но какие будут при‑иказы для моего разведвзвода?
– Срочно возвращайтесь на орбиту. Доложите обстановку как есть. Донесите до адмирала Пирона нашу решимость сражаться. Самым неотложным образом мы нуждаемся в берсальерах, средствах связи и левитирующих транспортерах. Я сейчас же высылаю в полки курьеров с приказом занять сухие возвышенности, вырубать лес и готовить площадки для приема десантных кораблей.
Я покосился на подполковника Дурново. Тот – лицо чернее тучи – оформлял донесение командира корпуса на официальном бланке.
При нашем разговоре присутствовали еще несколько офицеров – безмолвные статисты, окончательно потерявшие волю к самостоятельному мышлению, а вместе с ним и к жизни.
«А ведь большинству этих болванов сейчас предстоит пролететь на уцелевшей броне по двести–триста километров, разыскивая потерявшиеся части. Эх, пропадает корпус почем зря…
Мне отсюда до катера – двадцать минут. Полет до флагмана – час с лишним. В лучшем случае через полтора часа я привезу командованию донесение генерала и свое персональное мнение: корпус с Утеса надо выводить. Послушают, конечно, генерала, а не меня. При этом, пока Пятый и Седьмой Флоты будут согласовывать дальнейшие действия, пока будет вырабатываться боевой приказ, пока, в конце концов, в штаб корпуса доставят новое оборудование связи…»
С такими невеселыми мыслями я засунул бланк донесения в сканер своего скафандра и, запасшись таким образом электронной копией, поместил оригинал в герметичный транспортный контейнер.
Мне оставалось только пожелать смертникам всего хорошего.
– Удачи, сир, – генералу. – Удачи, коллеги, – Петру‑Василию и другим офицерам.
В комнате охраны штаба меня дожидались активанты.
«НУ???!!!» – прочел я в их глазах.
– Мы здесь лишние, джентльмены. Возвращаемся.
Если бы не субординация, они, наверное, разорвали бы меня в клочья – как сторожевые псы, которым на всю свору в качестве обеда выдали одну сморщенную морковку.
Мы надели шлемы, вышли под дождь, погрузились на транспортер и осторожно поползли через позиции берсальеров.
В это время в семидесяти километрах от нас ракетный дивизион тойлангов (по данным разведки Пятого Флота, он числился полностью уничтоженным в первый день операции) завершил топографическую привязку к местности. На блоки наведения ракет было выдано полетное задание, и железные карандаши начали парами покидать пусковые пеналы.
Конечно, в ту минуту я об этом не знал. Но когда из командирской башенки транспортера я увидел тусклые проблески огня над прикрывающими штаб корпуса зенитными батареями, стало ясно, что сейчас из облаков что‑то вывалится.
И действительно, с небес посыпалось все вперемешку: обломки, горящие сгустки неотработанного топливного геля и, к сожалению, исправные боеголовки ракет, которым удалось прорваться сквозь меткий, но недостаточно плотный зенитный огонь.
Пузыри жидкого пламени, фонтаны пара и грязи, трухлявые потроха растерзанных ударной волной деревьев, шипящие сопли разжиженной стали…
Можно ли выжить в точке закипания стали?
К счастью – можно. Потому что поверх обычной брони на новую боевую технику накатывают еще три миллиметра искусственного алмаза.
Наш транспортер был новейшим для того времени произведением концерна «Объединенные Верфи», который, вопреки своему судостроительному названию, выпускал в придачу к боевым кораблям половину всей сухопутной техники Сверхчеловечества. А вот на универсальных блоках, из которых был набран штаб корпуса, генеральный заказчик сэкономил. Обычный многослойный полимер между двумя листами ингибированного алюминия – хорошая защита только от дождя.
Формально я не подчинялся командованию корпуса и не должен был принимать участия в поисках и спасении уцелевших штабистов. С другой стороны – тоже формально! – я был послан на Утес, чтобы оценить сложившуюся обстановку.
Десять минут назад обстановка была одна. Теперь, когда в довершение всех несчастий был разгромлен штаб, стала совершенно другой. Какой именно – я был обязан разобраться!
Повинуясь моему приказу, транспортер направился туда, где в водоворотах черной дымящейся воды светлели обваренные тела.

Через четверть часа обстановка снова прояснилась.
Генерал и большая часть офицеров штаба попросту исчезли. Их смерть подтвердили независимо друг от друга трое самых чутких берсальеров. «Нет биотоков. Только смутные отзвуки смерти», – заключили они.
Выжили и отделались чепуховыми царапинами Петр‑Василий, два хирурга и начальник службы тыла. Остальные офицеры получили сильные ранения.
После гибели генерала и большинства полковников старшим по званию среди дееспособных оказался я.
– Ну что, подполковник, как спасаться будем? – спросил я у Петра‑Василия. – И как корпус спасать?
– А что тут думать, полковник? – в тон мне ответил Дурново. – Все уже ясно.
И вправду.
Мы быстро поделили остатки подвижного парка штабной бронеколонны. Составили несколько курьерских групп по две‑три левитирующие машины в каждой и особые группы: медицинскую и штабного ядра. Медицинская группа должна была отвезти раненых к нашему высадочному катеру и доставить туда двух посыльных, для которых я быстро надиктовал новую разведсводку и координаты зон, в которых полки будут дожидаться эвакуации на орбиту.
В курьерские группы выделялись по нескольку берсальеров и по трое моих активантов. Каждая группа должна была разыскать определенный полк и передать ему приказ об отступлении на такие‑то позиции. Штабное ядро во главе с Петром‑Василием отправлялось вместе с той группой, которая была назначена в ближайший полк. Я – наоборот, определил себе место среди тех, кому предстояло пройти самый длинный маршрут.
Все активанты получили от меня разрешение при встрече с противником использовать кольцо‑катализатор. И напоминание, что потеря самоконтроля, по данным полигонных экспериментов, представляет для активанта опасность куда большую, чем прямое попадание из тяжелого плазмомета.
Тойланги повторили огневой налет – на этот раз по пустому месту. Все группы уже вышли на маршруты.
Какое‑то время мы еще переговаривались друг с другом. Я успел получить оптимистический доклад медицинской группы о том, что катер найден целым‑невредимым и погрузка раненых начата. Крайние северо‑восточные курьеры доложили, что прорываются с боем через заслон тойлангов. Еще кто‑то отрапортовал, что приданные группе активанты катализировались. Зачем – я узнать не успел. Переговоры потонули в помехах, начала сказываться недостаточная мощность бортовых передатчиков.
Мы летели по просеке, прорубленной нашими инженерными танками несколько дней назад. Как и везде на равнине, земля здесь была покрыта водой. Насупленные берсальеры прощупывали местность. Нарваться на затаившуюся под водой мину сейчас, после того как посчастливилось пережить ракетный град, было бы особенно обидно. Я сидел в командирской башенке, за спиной у оператора оружия, и усердно буравил взглядом окружающий нас лес.
Никто за нами не гнался. Никто в нас не стрелял. В просветах между стволами деревьев открывались лишь все новые и новые деревья. Одна и та же порода: толстостволые растения с задубелой корой, по фактуре напоминающей слоновую шкуру. Ветки увешаны пучками стручкообразных листьев. У большинства деревьев листья были густого буро‑зеленого цвета, на некоторых – черные. Эти, чернолистные, судя по всему, свое отжили.
Ливень постепенно превратился в дождь, дождь – в морось.
Местность стала выше. Из‑под воды выглянули засиженные пестроголовыми грибами макушки кочек.
Еще через несколько километров сплошной водный покров распался на узор из отдельных озер и озёрец, соединенных змеистыми перемычками ручьев.
До арьергардной заставы искомого полка оставалось немного. В эфире даже начали проскакивать обрывки переговоров на командной частоте – свидетельство того, что в полку еще кто‑то жив и даже бодр. Правда, монотонные вызовы нашего радиста по‑прежнему оставались безответными.
Радар зенитной самоходки, которая следовала в нашей группе замыкающей, нащупал сквозь туман главный ориентир: верхушку сопки, на склоны которой я рассчитывал отвести полк. До сопки оставалось десятка два километров.
Мы проделали большую часть пути без единого выстрела. Мы не встречали никаких следов боестолкновений вдоль просеки. Похоже, победные реляции, которыми поначалу сопровождалось развертывание корпуса на Утесе, имели под собой некоторые основания.
«Может, не генерал был дурак, а мы с подполковником паникеры? – подумал я. – В конце концов, разгром штаба корпуса еще не означает разгрома боевых частей…»
– На сопке коробки. Повторяю: на сопке коробки, – доложил оператор радара.
Коробки – общее обозначение для любой сухопутной техники. Не говорить же, в самом деле: неопознанные объекты искусственного происхождения?
«Вот бы наши!»
Тут же поступил еще один доклад – от сержанта‑берсальера:
– Впереди чужаки. Оценка: тысяча метров. Мы готовы вести огонь на поражение.
– Дай целеуказание – и гасите от души!
– Сир, просим разрешения использовать кольца‑катализаторы. – Это был Адам Байонс, сержант активантов.
Я сделал вид, что не расслышал. Надо было отдать боевой приказ.
– Колонна, внимание! Сбросить скорость, головная машина вправо, вторая влево, зенитка – в центр! Открыть кормовые люки в готовности к спешиванию! Огонь – по целеуказанию берсальеров!
– Сир, просим разрешения использовать кольца‑катализаторы.
– Не вижу прямой необходимости!
Амбразуры и башни наших машин расцветились вспышками. Шквал плазмы, пуль и малокалиберных снарядов обрушился на тойлангскую засаду.
– Коробки опознаны. Самоходки типа «Шакал».
«Шакал» – условное название из нашей системы обозначений для тойлангской техники. «Значит, на сопке все‑таки тойланги, не мы. Ах, черт, как же ее обойти?»
– Опознание надежное?
– Да. Каждая стволы задрала. Похоже, заметили нас и теперь целятся. На радаре видна пара характерных засечек – ни с чем не спутаешь.
«Этого только не хватало! „Шакал“ с двадцати километров в туза попадает. И прошивает любую броню – алмазная накатка тут уже не спасет».
– Колонна, внимание! Разворот на полгоризонта! Убираемся отсюда на предельной скорости!
– Наблюдаю залп «Шакалов»! Восемь снарядов в воздухе… Повторный залп! Прогноз цели по траектории – наша группа.
Если секунду назад я надеялся, что тойлангские артиллеристы нас не заметили или заметили не нас, то теперь приговор моим бронеединицам можно было считать подписанным.
– Сир, просим разрешение использовать кольца‑катализаторы.
– Разрешаю! Машины – на землю! Всем спешиться!
Снаряды «Шакалов» летят с гиперзвуковой скоростью и промахи дают только по праздникам. На то, чтобы выкарабкаться из бронегробов и залечь за деревьями, нам оставались считанные секунды.
Но ведь были еще тойланги в засаде, которую мы только что обстреляли по целеуказанию берсальеров! Хотелось бы надеяться, что мы положили всех, но так бывает только в мечтаниях безусых кадетов. На войне готовься к худшему.
Хотя к самому худшему я, как оказалось, готов не был.
Стоило мне отбежать от транспортера на несколько шагов, как из‑за деревьев прямо мне навстречу вылетело семейство шаровых молний: три‑четыре крупных и семь‑восемь мелких.
Вот че…

Я был добычей женской особи по имени Ресту‑Влайя. Росту в ней было за два метра, силищи – как у призовой конкурсной кобылы.
Она принадлежала к доминантной расе тойлангов, которая, как считалось, полторы тысячи лет назад возглавила борьбу других рас с захватчиками из космоса. Этих полумифических захватчиков тойланги называли «гиши» – дословно «жаднейшие».
По ее мнению, я говорил на языке тойлангов «как гиши». То есть, думалось мне, неважно.
Ресту‑Влайя была очень молода. По тойлангским нормам, возраст позволял ей служить в регулярной армии только бегуном (по‑нашему – рядовым). Она могла поступить на правительственную службу, отбыть некоторое время в бегунах, затем занять должность командира пятерки, затем – пяти пятерок, и после этого получить звание Боренья Слова Передающего. То есть лейтенанта.
Любопытно, что просто просидев дома в течение двух лет и соответственно повзрослев, Ресту‑Влайя по первому своему требованию получила бы то же самое офицерское звание автоматически, ни дня не пробыв в армии – хоть действующей, хоть бездействующей. Для потомственных аристократов подобная практика была в порядке вещей: биологический возраст заменял реальную выслугу.
Мы считали, что именно такие квазиофицеры превращали отлично оснащенную технически армию тойлангов в достаточно посредственный инструмент галактического владычества. Пока война велась на узком фронте и можно было ограничиться использованием профессиональных частей, тойланги дрались как львы. Но в тотальном противостоянии озверевшему Сверхчеловечеству они должны были рано или поздно сломаться – что и случилось в конце концов в сражении за систему Кетрарий.
Голос расы не позволял моей Ресту‑Влайе идти в бегуны. Но и ждать два долгих эрруакских года она не желала.
Ресту‑Влайя спешно нуждалась в офицерском патенте, ведь без него карьера каллиграфа была тойлангу заказана. Таковы традиции этого древнего и мудрого народа.
Чтобы законно и публично заниматься любым искусством – не только каллиграфией, – тойланг должен получить Испытат. А Испытат, как ясно из названия, выдают только после ряда испытаний, среди которых получение младшего офицерского звания представляется не самым трудным. Неполный список испытаний таков: четыре месяца полного одиночества; подтвержденные официально контакты с четырьмя сексуальными партнерами; многоступенчатые экзамены по истории искусства (скажем, поэт должен был помнить наизусть сорок тысяч четыреста сорок строк из классиков) и еще несколько, которые можно для простоты назвать комплексом спортивных упражнений.
Если же тойланг без Испытата имеет наглость составить крохотное стихотворение или нарисовать пейзажик размером с ладонь, он подлежит смерти. Ни много ни мало.
Ресту‑Влайя была одержима стихосложением. С детства в ее немаленькой дельфинячьей голове слова самопроизвольно сплетались в венки, складывались в ажурные арки, громоздились друг на друга массивными пирамидами метафизических поэм.
Была ли она и впрямь неоформленным гением или страдала психической болезнью в социально приемлемой форме? Мне, человеку, ответить на этот вопрос невозможно.
Стихосложение у тойлангов делится на две равноправные ветви: традиционное, подобное земному, и фигурно‑графическое. В последнем гармония линий и ритм смены орнаментальных форм наделяются различными смыслами, которые подчиняются правилам особого метаязыка, не имеющего аналогий в человеческой культуре.
Для меня лично стихосложение этой ветви сродни умершему земному искусству каллиграфии, поскольку их фигурные поэмы если на что‑то и похожи, так это на наши химические формулы аминокислот, перерисованные придворным китайским писцом времен Конфуция. И хотя я понимаю, что эта аналогия подслеповата на оба глаза, для себя привык переводить тойлангское слово, отвечающее фигурно‑графическому стихосложению, просто: каллиграфия.
Как только Ресту‑Влайя достигла возраста первичной половой зрелости, она сразу же вступила в борьбу за Испытат. За год ею были свершены все необходимые подвиги – сидение на горе, романы с четырьмя соплеменниками и так далее. После чего она решила двинуться к офицерскому патенту и, стало быть, Испытату наикратчайшим путем.
У тойлангской аристократии считается хорошим тоном формировать частные боевые отряды, я бы сказал – дружины. Оснащение, обучение и экипировка таких дружин проводится из клановых арсеналов. Всё у них собственное: и звездолеты, и бронетехника, и оружие. Кое‑что – массовых образцов правительственной армии, кое‑что – персональной выделки, кое‑что – штучные инопланетные трофеи, предмет постоянной головной боли земной разведки. К счастью, инопланетного оружия у тойлангов немного, и работает оно, как правило, паршиво – вопреки апокалиптическим ожиданиям иных наших паникеров.
Единая стратегия и тактика у тойлангских дружин отсутствуют. Координация действий между дружинами и правительственными частями осуществляется от случая к случаю. Бывало, что на одной стороне планеты мы безнаказанно молотили окруженную дивизию правительственной армии, в то время как на другой несколько мощных дружин вместо удара нам в тыл устраивали чемпионат по запусканию воздушных крокодилов.
Иногда, наоборот, разобщенность тойлангских частей действовала против нас – как, между прочим, на Утесе. Позже выяснилось, что разведка Пятого Флота все‑таки правильно оценила численность правительственных частей тойлангской армии, но проморгала множество дружин размерами от пятерки до полнокровного полка.
Впрочем, к Ресту‑Влайе все эти соображения прямого касательства не имеют. Место службы, состав и военные планы дружины ее не заботили. Важным для нее было только одно положение тойлангских законов: любой аристократ, частным образом заявившийся на войну с соревнителями владения пространством (то есть инопланетной расой) и пробывший в зоне боевых действий сорок четыре эрруакских дня, получал… да‑да, тот самый патент младшего офицера с последующим переводом в правительственную армию либо без оного – по желанию.
Как так получилось, что Ресту‑Влайя оказалась в месте разгрома моей курьерской группы, взяла меня, контуженного, в плен и уволокла в лесную глушь, – я не знал.
Когда взорвались шаровые молнии, я на какое‑то время ослеп, и у меня вышла из строя почти вся начинка скафандра. Я понял, что пора надеть кольцо‑катализатор, превратиться из человека в ифрита – а дальше будь что будет! Но пока я вслепую нащупывал в кармане проклятое кольцо и выдавливал из него предохранительную мембрану, наши машины были кучно накрыты снарядами «Шакалов».
Взрывная волна подняла и понесла меня очень далеко – через младенческую колыбель, через фисташковые рощи родного Шираза, на орбиту Земли, потом за Трансплутон, потом по звездным рукавам галактики, прямо в систему Кетрарий, прямо на планету Утес, прямо под дерево, обтянутое кожей старого слона, привалившись к которому стояла Ресту‑Влайя и любовалась трофеями, извлеченными из транспортных отделений и накладных карманов моего скафандра.
Так мы и познакомились.
Первым делом решили безотлагательные вопросы. Я – ее пленник. Если я попытаюсь убежать или напасть на нее, она немедленно меня зарубит. Для этих целей она намеревалась использовать фамильный боевой топор, очень красивый. На длинном, полутораметровом древке.
Также Ресту‑Влайя могла меня застрелить, испепелить, оторвать мне голову и, что самое неприятное, неспешно уморить углекислотой, поскольку содержимое моих кислородных баллонов обещало часов через двенадцать подойти к концу, а газовый фильтр скафандра был превращен осколками в зловонную железную хризантему. У нее же был настоящий универсальный синтезатор – в этом отношении эрруакская технология опередила нашу лет на пятьдесят, а может, и принципиально .
Не сказать, что синтезатор превращал кучу дерьма в груду золота, но конверсия одних газов и жидкостей в другие осуществлялась им довольно успешно. Синтезатор также умел конвертировать почву и местные грибы в основные блюда тойлангского рациона и, как удалось установить экспериментально, сносно копировал галеты, бастурму и шоколад из моего пайка. Наши же, земные, химические синтезаторы годились только для удаленного получения некоторых лекарственных препаратов, пива и новостных пилюль.
– Выполняет веления моей мысли, – поглядев на меня со значением, пояснила Ресту‑Влайя. – Других мыслей не слушает.
Она хотела сказать, что управление синтезатором – только телепатическое и настроено исключительно на свою хозяйку. Другого интерфейса нет. Изготовить себе самостоятельно я не смогу ни стакана биологически чистой воды для питья, ни одного литра кислорода. Следовательно, даже если я завладею синтезатором и убегу, я буду обречен на мучительную смерть в объятиях ядовитых стихий Утеса.
– Приму к сведению.
– Как тебя зовут?
Я представился.
Она назвала себя. Просто Ресту‑Влайя, без хвоста фамильных имен, которого можно было бы ожидать от аристократки. Аристократку я сразу признал в ней по боевому топору (ну зачем обычному правительственному солдату топор?!).
– Из какого ты рода?
Таких вопросов тойлангам задавать нельзя. Ресту‑Влайя ужасно разозлилась и зашипела:
– Невежда! Еще один подобный вопрос – и я тебя убью!
Я тоже разозлился:
– Убей уж лучше сразу. На все ваши обычаи этикета не напасешься.
В ответ она промолчала. Презрительно или пристыженно – кто знает?
Не люблю затянувшихся пауз. Я решил задать нейтральный вопрос, составленный по канонам тойлангской риторики:
– Доставь мне удовольствие, подтверди мою догадку, высокородная: ты ведь не из числа воителей Единого Управления Пространства?
Ресту‑Влайя ответила охотно, почти дружелюбно. Великая сила – вежливость.
– Нет. Я из войска моего двоюродного брата.
(У тойлангов любая дружина – войско, даже когда в ней бойцов ты да я, да мы с тобой.)
– Где же другие воины твоего двоюродного брата?
– Мы с ними свидимся. Со временем.
– Ты родилась на этой планете?
– Нет, на Эрруаке. Мне здесь не нравится – говорят, очень холодно зимой. К счастью, зиму я уже не застану. Буду дома.
«Или в могиле… – подумал я. – Кстати, ведь ее можно сперва запугать, а потом попытаться сагитировать…»
Разумеется, даже в плену я оставался полковником Бюро‑9.
– Большая часть околозвездного пространства Кетрарий контролируется нашим флотом. Даже полный разгром десантного корпуса на Утесе не сможет решительным образом изменить ситуацию в вашу пользу. Не хочу тебя огорчать, но домой ты скорее всего не вернешься.
– Почему?
– Правда не понимаешь? Наши корабли охотятся за всем, что движется. Ты и твои соплеменники просто не смогут выбраться с Утеса!
– А как я, по твоей мысли, здесь оказалась?
– Прилетела. Как еще?!
– Пернатые рыбы летают. Ресту‑Влайя не летает.
Это была как бы шутка. А с другой стороны – как бы правда. Даже мне, свободно владеющему тойлангским языком эксперту, было нелегко следить за подтекстом и модальностью ее высказываний. Если бы я говорил с человеком, мне скорее всего хватило бы проницательности заподозрить в сказанном нечто большее, чем каламбур или иронический трюизм.
– Хорошо, Ресту‑Влайя не летает. Но сейчас будет окончательно сломлено ваше сопротивление на планетах… – Я произнес тойлангские названия для небесных тел, которые проходили в нашем оперативном планировании как Дол и Луг. – Мы перебросим сюда два, а если надо – четыре десантных корпуса! У тебя будет небогатый выбор: либо погибнуть, либо сдаться в плен землянам. Так почему бы тебе не сделать этого сразу? Если ты отведешь меня к людям, я гарантирую тебе не только жизнь, но и свободу. В разумных пределах, конечно. Мы содержим пленных тойлангов на планетах с подходящей для вас атмосферой, на специально отведенных островах.
Ресту‑Влайя выслушала меня внимательно и не перебивая. Но ответила она довольно своеобразно:
– Остров не годится. На острове я уже насиделась.
Я был сбит с толку:
– На каком еще острове?
Высокомерие и амбициозность соседствуют в тойлангах с подкупающим прямодушием. Не смущаясь тем, что мы едва знакомы и я принадлежу к их заклятым врагам, она рассказала мне о каллиграфии, офицерском патенте и крохотной выслуге в рядах своей дружины. И об испытаниях, через которые ей пришлось пройти, прежде чем перейти к соисканию офицерского патента.
– Вот видишь, – сказал я, когда она закончила, – война – не твое призвание. Ты мечтаешь о благородной карьере каллиграфа. А я мечтаю о том, чтобы снова оказаться среди своих друзей. Отпусти меня – и разойдемся каждый в свою сторону!
– Человек, ты стоишь многих благ, от которых я не намерена отказываться. Разговор закончен!

Когда заходила Кетрария А, всходила Кетрария B.
Когда заходила Кетрария B, всходила Кетрария А.
На Утесе бушевало мокрое полярное лето, которому предстояло смениться сухой полярной осенью только через две сотни стандартных суток. Лето здесь было по совместительству заодно и Днем. Чтобы День стал Вечером, требовалось, чтобы Утес, описывающий вокруг Кетрарии А уродливо сплющенный эллипс, прошел около трети своего годового пути, в то время как вторая звезда системы удалилась бы в противоположном направлении настолько, чтобы ритм восходов‑закатов хотя бы отдаленно начал напоминать те, к которым привыкли обитатели нормальных планет вроде Земли.
Небо было равномерно затянуто тучами. Если над невидимым горизонтом проползала Кетрария А, они светились неярким голубоватым светом – премерзким. После недолгих синих сумерек ее сменяла Кетрария B. Тучи розовели, где‑то очень далеко ворковал гром. От ливней и сильных гроз судьба нас пока берегла.
Мы тащились через лес уже пятое время суток: голубое – синее – розовое – синее – голубое…
Я недоумевал.
У Ресту‑Влайи не было транспортных средств. Она не выходила на связь со своей дружиной. По крайней мере я ни разу не становился этому свидетелем. А дальнодействующей телепатии, как меня научили еще в школе, не бывает. И ведь действительно – не бывает.
«Куда она меня тащит? Какое боевое задание выполняет? И выполняет ли хоть какое‑то?»
Ответов не было. Мысли ходили по кругу.
Офицерские часы вместе с отличной системой навигации были зачислены моей амазонкой в трофеи. Будучи лишен возможности видеть звезды и оба местных солнца, я даже приблизительно не мог определить направление нашего движения. Местная природа, как назло, тоже не давала подсказок. В опутанном сетью ручьев лесу все было распределено хаотически равномерно: озера и поляны, кочки и грибные россыпи, кусты, похожие на кораллы, и бесформенные груды валунов, которые воображение дорисовывало до благородных руин неведомой инопланетной цивилизации…
Весь Утес, казалось, вымер. По моим представлениям, не далее как в пятидесяти километрах от нас должно было идти жестокое сражение. При любом сценарии – обороне, отступлении или приеме подкреплений, переброшенных с Дола и Луга, – в синее время суток мы должны были бы видеть зарницы на полгоризонта. На то и война.
Но то ли я переоценивал прозрачность атмосферы, то ли ближайшие к нам полки были выбиты до последней бронеединицы, но ничто не намекало на активные боевые действия. Планета казалась мирной, более того – необитаемой.
После моей неосторожной агитации разговаривать со мной Ресту‑Влайя не желала. Только время от времени подбадривала меня окриками: «Поживее давай! Плетешься, как носач!»
«Хорошо тебе, – мысленно огрызался я. – Ты можешь дышать здешней кислой дрянью, тебе не нужно потеть и задыхаться в скафандре. Скажи еще спасибо, что имеешь дело с активантом. Обычного солдата уже пришлось бы либо пристрелить, либо тащить волоком».
Нелегко, ох как нелегко мне приходилось. У моего тяжелобронированного скафандра вышел из строя силовой привод левой ноги. Правый‑то ботинок я подымал легко, точнее даже сказать, он сам подымался – спасибо встроенным в скафандр электромышцам. А вот левой ноге приходилось пошевеливаться за счет собственных ресурсов.
Я остановился и обернулся.
– Постой.
– Что такое? – Ресту‑Влайя, которая следовала в нескольких шагах за моей спиной, вскинула лучевой пистолет.
– Надо отдохнуть.
– Я не устала.
– А я – устал. Я сейчас упаду. И не двинусь с места.
– Нет времени. Надо идти.
– Куда? Куда идти?!
– Увидишь. Будешь шагать или мне выстрелить?
Я открыл забрало шлема (на глаза сразу же навернулись слезы от токсичной атмосферы).
Демонстративно сплюнул себе под ноги.
Опустил забрало.
Повернулся и пошел.
Минут через десять Ресту‑Влайя сварливо осведомилась:
– Быстрее идти не можешь?
– Нет.
– Хорошо… Остановись.
Она подошла ко мне и принялась критически осматривать меня с ног до головы.

Я, пользуясь тем, что в свою очередь могу ее как следует разглядеть, в очередной раз попытался понять, куда она подевала мое кольцо‑катализатор.
Только в нем я видел свое спасение. Тойланг сильнее человека в несколько раз. К тому же у тойлангов превосходная реакция. Только мощное оружие ближнего боя может уравнять шансы человека и тойланга, если им доведется сойтись один на один. При всей своей отменной подготовке я не мог рассчитывать усыпить бдительность Ресту‑Влайи и, применив пару приемов рукопашного боя, овладеть ее лучевиком, дабы превратиться из пленника в пленителя.
Стало быть, я должен был рассчитывать только на дремлющего во мне зверя. Но чтобы его, этого зверя‑из‑бездны, разбудить, кольцо‑катализатор было совершенно необходимо.
Собственно, мне следовало бы «быть мужчиной» (как говорят на моей родине) с самого начала и активироваться в ту самую секунду, когда берсальеры учуяли засаду. Но легко ли «быть мужчиной», когда ознакомлен с историей создания и применения активантов? Историей, на которой поверх грифа СС, «Сов. секретно», недавно поставили гриф ТВК, «Только для верховного командования», а поверх ТВК с удовольствием налепили бы и мистический ЗП‑20, «Закрыто для пользования на двадцать лет» – да вот только война мешала. На войне бесов гоняют силою Вельзевула, не так ли?
В истории общения земной науки с Вельзевулом немало поучительных страниц. Об одной из последних верховному командованию (и моему родному Бюро‑9 за компанию) желательно было не забывать. Хотя бы для того, чтобы представлять себе примерные последствия использования активантов.
Вкратце дело было так.
Параллельно с разработкой блок‑крепостей «Пояса Аваллона» на Земле велись эксперименты по созданию компактных средств персональной телепортации. Ведь когда космический корабль перемещается от одной звезды к другой через нелинейное пространство, он фактически самотелепортируется на заданную дальность вдоль Ребра Аль‑Фараби. Кто‑то давным‑давно метко назвал ракету пушкой, которая выстреливает не снаряд, а саму себя. Так вот теперь требовалось построить нелинейную пушку, которая стреляла бы на десятки парсеков снарядами в виде людей и других небольших, но полезных объектов.
Такую пушку‑телепортер построить не удалось. Объекты исчезали из камеры передатчика, но в приемнике не восстанавливались. Как и предрекали скептики, сравнительно небольшие предметы не обладают достаточным эквивалентом нелинейной массы, чтобы сохранять путевую устойчивость на Ребрах Аль‑Фараби. Такие «легкие» предметы уходили с заданной траектории и двигались мимо приемника, бесследно растворяясь в инобытии.
Но человеческая наука – самая упрямая в галактике. Передатчик кардинально переработали, подбавили мощности, а приемник приблизили к нему на смехотворное расстояние в один метр. В качестве телепортируемого объекта избрали контейнер со свежими фруктами: апельсинами, бананами, ананасами. В случае успешной доставки контейнера в приемник ученые рассчитывали исследовать негативные последствия телепортации для растительных клеток. Дальше, в случае успеха, по нарастающей планировались эксперименты с лимонными деревцами в горшках, тараканами, мышами, кроликами, кошками, собаками, свиньями и, наконец, людьми‑добровольцами.
Энергия, которую было решено затратить для компенсации малой нелинейной массы, выражалась цифрой с непристойно длинным хвостом нулей. Ни военной целесообразностью, ни тем более коммерческими требованиями подобные затраты оправдать было нельзя.
На это закрыли глаза. Руководству проекта требовалось любой ценой получить хотя бы принципиальное подтверждение возможности стрельбовой телепортации. Ну а получив результат, можно было уже просить дальнейшего финансирования, плодить дочерние лаборатории и кормиться этой темой лет сто.
Итак, контейнер с фруктами был загружен в передатчик, расположенный почти впритык к приемнику посреди необъятного ангара, напичканного телеметрическим оборудованием. Ученые, облачившись в скафандры, поспешили укрыться в бункере.
Щелчок рубильника…
Всеобщий глубокий вдох…
Кнопка нажата…
Данные сенсоров точки отправки: объект исчез.
Данные сенсоров точки прибытия: объект не наблюдается.
Разочарованный выдох.
Решающий эксперимент был провален. Руководство уже прикидывало, как отвертеться от долговой тюрьмы, подчиненные мысленно складывали чемоданы и готовились к преподаванию занимательной физики для детсадовцев‑вундеркиндов. Кто‑то из теоргруппы истерически кудахтал: «Но как же так? Но позвольте, господа!.. Бог не играет в кости! Цифры не лгут! Объект обязан, просто обязан вернуться в линейное пространство!»
Теоретика никто не слушал. Понурив головы, все начали расходиться.
Вдруг поступило сообщение от охраны полигона: в сотне метров от ангара, где проводился эксперимент, возникла какая‑то светящаяся штуковина. Описать вразумительным образом свое видение охрана не могла, но вполне резонно предполагала, что появление «штуковины» связано с изысканиями яйцеголовых.
Выбравшись на поверхность одышливой толпой, ученые стали участниками событий чудесных и ужасных.
Вылетев из пространства Аль‑Фараби, как пробка из бутылки, и контейнер, и его содержимое радикально изменили свои физические свойства. Золотисто‑оранжевый столб газообразной материи высотой в рост человека и шириной в два обхвата покачивался посреди двора, где был разбит сад‑альпинарий.
Несмотря на свою кажущуюся аморфность, столб был полностью непрозрачен. Зеленая лужайка и живописные валуны вокруг него топорщились множеством мелких складок, вместе создающих призрачную, ирреальную  рябь.
В действительности оранжевый столб был гроздью Квантов Аль‑Фараби. Но этому термину предстояло появиться многим позже.
Математик, который взывал к Богу, не играющему в кости, оказался самым проницательным.
– Господа, это может быть опасно, – вполголоса сказал он.
В следующее мгновение изрядный кусок полигона исчез вместе со всеми сооружениями, учеными и вспомогательным персоналом. На его месте образовалась сферическая воронка радиусом полтора километра. В центре громадной сферы, заполненной небытием , остался висеть оранжевый столб – не ангельский меч, но скорее дубина, занесенная над миром.
Следующие несколько часов были заполнены ожиданием Конца. Те, кому положено за всех бояться и за всех решать, всерьез полагали возможным самопроизвольное расширение радиуса коллапса и растворения в пространстве Аль‑Фараби всей Исландии (где находился полигон), а может, и планеты Земля. Кто‑то на полном серьезе предлагал таранить инфернальный столб звездолетом, кто‑то искал сумасшедших берсальеров, которые согласились бы отправиться с разведкой в фокус катаклизма.
Однако берсальеры, на свое счастье, остались без работы. Через несколько часов гроздь рассосалась, и ушедшая в точку сфера линейного пространства снова развернулась, возвращая на круги своя сооружения, ученых и вспомогательный персонал полигона.
Люди вернулись.
Однако это были уже не совсем те  люди. Или – те, да уже не люди?
Часть из них умерла на глазах у подоспевших спасателей, причем некоторые тела просто сгорели, как свечки. Другие сошли с ума, зато их физическое здоровье не претерпело заметного ущерба.
Третьи стали активантами. В их числе оказался и проницательный математик.
Вот он‑то – его фамилия, Тикканен, многое скажет знающим людям – создал общую теорию этого катаклизма и предрек основные сценарии дестабилизации активантов.
Так кто такой или, точнее, что такое активант? Мои предки сказали бы: ифрит. Наши биотехнологи выражаются научно: линейно стабилизированный Квант Аль‑Фараби на основании человеческой матрицы.
Активант – это нечто, похожее на человека. Проходящее сквозь стены. Перемещающееся со скоростью урагана. Ведущее себя, как правило, разумно, но в некоторых случаях – алогично и негуманно.
В «горячем» режиме активант находится от пятнадцати до двухсот часов. Он может выполнять задачи, которые не по силам ни человеку, ни большинству машин. После чего он либо возвращается в нормальное линейное состояние и продолжает жить, как обычный человек, либо… переходит в следующую фазовую форму и полностью исчезает в пространстве Аль‑Фараби.
Следует подчеркнуть, что когда Тикканен и другие уцелевшие после катаклизма ученые и сотрудники полигона вернулись в наш мир, они находились именно в «горячем» режиме.
В течение нескольких суток после катастрофы в Исландии происходили невероятные вещи, о каких там и не слыхали со времен сказителя Снорри Стурлуссона.
В рейкьявикский бар «У Греттира» заявился детина в полувоенной форме. Он без устали повторял фразу «внутри все горит» и глушил минеральную воду бутылка за бутылкой. С виду он выглядел вполне нормально, не дымился и серой не вонял. Но кельнер, прикоснувшийся к протянутой водохлебом расчетной карточке, забился в конвульсиях и упал замертво, будто пораженный высоковольтным разрядом.
Детина в форме – рядовой охранник исследовательского центра Курт Ешоннек. Больше с ним в «горячем» режиме не случилось ровным счетом ничего примечательного. Вскоре он вернулся к линейному существованию. Непредумышленное убийство кельнера было расценено как несчастный случай, а Ешоннек продолжал работу в прежнем, но уже непомерно разросшемся исследовательском центре. Правда, не охранником, а подопытным кроликом.
Туристы, гуляющие по гейзерному полю в окрестностях Геклы, видели двух смуглых девушек в сияющих белых скафандрах, которые, смеясь, плескались в крутом кипятке посреди клубов сероводорода. Шлемов на девушках не было. Вода дымилась на их коротких волосах и белых шеях.
Девушки эти – ассистентки Син Во и Наташа Янг – после возвращения в «холодный» режим порвали со своими женихами и зарегистрировали однополый брак. Они прожили счастливо четыре месяца и умерли в одной постели в один день. Причина смерти – внезапное и полное обезвоживание организма – пополнила копилку необъяснимых загадок природы.
По древним лавовым полям блуждал зловещий серый силуэт в окружении синих огней. На следующий день широкий язык лавы пробудился от миллионолетнего сна, и огненная змея понеслась по сирым равнинам. Некоторые ракурсы на кадрах видеосъемки не оставляют сомнений, что наплывы на выпуклой бульбе из раскаленного теста, служившей лавовому потоку «головой», оконтуривают черты лица Филипа Метаксиса – наладчика телепортеров.
Огнедышащая змея прочертила черный и прямой, как стрела, след в зеленых пастбищах. Сожгла двух прохожих на приморской дороге. Низринулась в море.
Филип Метаксис пополнил списки официально пропавших без вести.
Были и десятки других инцидентов: комичных, абсурдных, страшных.
Стоит ли говорить, что все приличные люди после этого предложили закрыть тему «стрельбовая телепортация» навсегда? И что наши бонапарты, наоборот, были готовы превратить весь Марс в полигон для дальнейших изысканий?
Победили, конечно же, бонапарты.
Прошли годы. Телепортеры созданы не были. Число жертв умножилось. Но побочные эффекты все‑таки удалось с горем пополам приручить. И создать самый сложный в земной истории биотехнологический рецепт.
Этот рецепт позволял перестроить организм добровольца нейтрон за нейтроном, атом за атомом. Законсервировать ифрита внутри человека. И, если надо, при помощи кольца‑катализатора выпустить ифрита наружу.
Добившись пятнадцать лет назад назначения в военную разведку, я почти сразу согласился стать активантом. Почему?
Я тогда думал, это несовременно: будучи гражданином империи под названием «Сверхчеловечество», чувствовать себя обычным, заурядным человечком.

Ресту‑Влайя, обойдя меня кругом, завершила осмотр.
А я завершил свой. Кольцо было при ней! Оказывается, она выломала из него предохранительную мембрану и невесть зачем увенчала им острое навершие своего боевого топора.
– Разведи руки в стороны, – сказала Ресту‑Влайя. – Не так. Чуть опусти… Еще чуть… Не поворачивайся…
– Что ты задумала?
– Я понесу тебя. Но для этого мне нужно приделать к тебе две… как сказать… ручки?
– Может, проще будет нам обоим отдохнуть? А потом пойдем дальше?
– Нет, еще не время для отдыха… Не опускай руки!
Не прекращая говорить, Ресту‑Влайя шелестела у меня за спиной своей походной амуницией.
– Ты спишь вообще когда‑нибудь?
Задавая этот вопрос, я обнаружил, что по моей груди ползет лента из серебристого материала шириной примерно в ладонь. Она двигалась полностью самостоятельно и притом вполне целенаправленно. Ресту‑Влайя привязывала ко мне обещанные «ручки», управляя своей чудо‑лентой непонятным образом.
Каким именно? Я слишком много видел техночудес, чтобы задумываться еще и над этим.
– Сплю. Именно поэтому нам надо спешить. Я не хочу отдыхать под открытым небом.
– И где ты намерена отдохнуть?
– Ты сказал, что все владетели пространства на Утесе обречены. Я обиделась на тебя. Не буду говорить.
Как выражался бы я на ее месте? «Ты, коварный инопланетный захватчик, хотел, чтобы я изменил своей присяге! Вот я тебе устрою, когда до своих доберемся!» И все прочее, что подобает полковнику Бюро‑9.
А Ресту‑Влайя вот «обиделась». Это тронуло мое каменное сердце. Мне даже как‑то неловко стало.
И не скажешь, что дело в лингвистических затруднениях, что она, говоря «обиделась», подразумевала «злюсь», а я не так понял. Я знал язык тойлангов достаточно хорошо, чтобы различать эти глаголы. Тем более что она не прибегала к выморочной стихоречи, которая в моде среди иных тойлангских вельмож, – вероятно, из‑за боязни нарушить свои законы даже наедине с чужаком. Ведь у нее не было Испытата!
– Доставь мне удовольствие, высокородная: не обижайся. Мы на войне, а я – солдат своей расы. Я не хотел тебя обидеть. Всего лишь пытался спасти тебя. А может быть, и нас обоих.
– Спасти от кого?
– От моих соплеменников. Если мы с ними встретимся и они увидят в твоих руках оружие – будут стрелять, не задумываясь. Могут убить и тебя, и меня…
Тут я спохватился, что логическим развитием этой мысли будет «вот почему ты должна отдать свое оружие мне». Она снова обидится, и мы снова пойдем по кругу…
Я поспешно закончил:
– Еще раз прошу принять мои сожаления.
К этому моменту серебристая полоска, пройдя несколько раз под мышками, оплела мои плечи и, как я начал догадываться, образовала у меня за спиной две лямки. Таким образом, из меня получилось нечто вроде огромного рюкзака.
– Я подумаю над твоими сожалениями, – пообещала Ресту‑Влайя. – А ты подумай вот над чем: сейчас я тебя понесу. Ты будешь висеть у меня за спиной. Я знаю, это поставит меня в уязвимое положение по отношению к тебе. Что я, по‑твоему, должна сделать, чтобы ты не выкинул какую‑нибудь глупость?
Она читала мои мысли. Я как раз понадеялся, что окажусь поблизости от ее боевого топора и, может быть, мне посчастливится все‑таки потихоньку стащить кольцо‑катализатор.
– Ты уже дважды синтезировала для меня питьевую воду и кислород. Я ведь не настолько глуп, чтобы…
Ресту‑Влайя меня перебила:
– Насколько ты глуп – знаешь только ты. Я же знаю только, что тебе надо связать конечности.

Когда она собиралась спать – я не понимал. Но я заснул почти сразу после нашего разговора. Ничего удивительного. Хорошо упакованный пассажир, о котором заботится такое могучее и самостоятельное существо, как Ресту‑Влайя, испытывает максимум комфорта при минимуме ответственности. Последний раз я попадал в подобное положение года в три, когда отец, посадив меня на плечи, отправлялся гулять по садам Муллы Садры.
К сожалению, Утес кое‑чем отличается от Шираза.
Я открыл глаза. То ли помогла наработанная за годы службы способность загодя предчувствовать опасность, то ли я просто успел хорошо выспаться и зверски проголодался.
Пока я спал, наступили синие сумерки.
Ресту‑Влайя по‑прежнему шагала сквозь лес, не сбавляя темпа. Поскольку я болтался у нее за спиной на правах рюкзака, я смотрел не вперед, а назад. Когда мои глаза привыкли к неконтрастной, монохромной гамме оттенков синего, я заметил движение .
Будто несколько маленьких юрких зверьков – ласок, белок, соболей, – заляпанных грязью до полной утраты естественной масти, синхронно совершали короткие прыжки с ветки на ветку. Это происходило на среднем ярусе ветвей, в двух‑трех сотнях шагов от нас, так что рассмотреть подробности было поначалу невозможно.
Я с трудом сдержался, чтобы не вскрикнуть. В следующую секунду пришло осознание того, что я вовсе не обязан ставить Ресту‑Влайю в известность об увиденном. Мы же по разные стороны баррикад! Не исключено, что для меня лично загадочные гости угрозы не представляют и даже наоборот – сулят спасение из плена.
Нас преследовало нечто. Это нечто не могло быть стаей местных зверьков. На Утесе вся сухопутная фауна представлена видами не крупнее червя‑мотыля.
Понаблюдав за преследователями еще пару минут, я пришел к выводу, что вижу не десяток разных объектов, а один полиморфный – вроде осьминога, выстреливающего вперед свои щупальца, а потом молниеносно перекачивающего через них основную массу тела на следующее дерево.
Итак, не местное животное. А что?
Я начал перебирать варианты. Весьма совершенный кибермех… змееобразный вид инопланетной фауны, завезенный на Утес тойлангами… наш активант…
Активант!
Возможно ли это?
Принципиально – да. Максимальная длительность «горячего» режима активанта – около двухсот часов. Я находился в плену никак не больше шестидесяти. Это даже если считать, что я пробыл в шоковом состоянии после расстрела моей бронегруппы часов десять–двенадцать и проспал сейчас еще столько же (первое маловероятно, второе совершенно исключено).
Остальные вопросы были куда сложнее.
В ясном состоянии рассудка или в затмении находится активант? Понимает ли он, что видит перед собой человека, своего командира по имени Искандер Эффендишах, которого несет тойланг? Или он думает, что у тойланга за плечами труп, а то и вовсе пустой скафандр? Или он вообще ничего не думает?
Как ни быстро пронеслись эти мысли, расстояние между нами успело сократиться вдвое.
Я сморгнул – и этого хватило, чтобы полностью потерять его из виду.
Мне стало не по себе.
Внезапно загудел ливень – мощный, торжествующий.
Ресту‑Влайя остановилась, опустила меня на землю, освободилась от лямок.
– Твои извинения приняты, – торжественно возвестила она.
Ее голос прозвучал так неожиданно, что я вздрогнул.
– Что?!
– Я больше не обижаюсь на тебя.
Разумеется, я весь был поглощен высматриванием активанта. Да куда же он запропастился? Дождь вконец испортил обзор, и без того незавидный…
Что делать? Что же делать?! Предупредить ее об опасности? Или понадеяться, что активант будет действовать трезво, то есть убьет Ресту‑Влайю и заведет со мной светскую беседу?
В последнем случае я должен был приготовиться, что буду хладнокровно наблюдать гибель существа, которое мне, лично мне, не сделало ровным счетом ничего плохого. И вообще является врагом Сверхчеловечества лишь номинально, ради получения своего драгоценного Испытата!
– Уф‑ф‑ф… Я рад… – через силу выдавил я. – Почему ты остановилась? Устала?
– Нет. Я решила, что тебя надо покормить.
Что бы там Ресту‑Влайя ни говорила, она, конечно же, утомилась. В ее голосе прорывались хрипы. Да и цвет кожи изменился с нежно‑салатного на изумрудный.
– Я очень признателен. Не освободишь ли мои конечности? Я должен размяться.
– Освобожу. Тем более что дальше ты пойдешь сам.
Как только чудо‑лента сползла с моих ног, я сразу же поднялся и запрыгал на месте, бодро покряхтывая. При этом я зыркал во все стороны, делая вид, что разминаю шею.
И потом все время, пока Ресту‑Влайя возилась с синтезатором, я не прекращал тревожно всматриваться в лес.
Активант затаился. «По крайней мере, – думал я, – если он за нами наблюдает, а ведь наверняка наблюдает, теперь ему станет ясно, что внутри скафандра не труп, а дееспособный офицер Сверхчеловечества. Надеюсь, это поспособствует правильной оценке ситуации с его стороны, и он хотя бы не выжжет нас обоих широким конусом плазмы!»
Ресту‑Влайя была очень чуткой девицей. Моя тревога передалась ей.
– Ты что‑то заметил? – спросила она.
Мое сердце екнуло.
«Не врать! Тойлангам нельзя врать! По крайней мере грубо».
– Да… Какое‑то движение среди деревьев, вон там. – Я честно показал в ту сторону, откуда мы пришли. – По‑моему, шаровые молнии.
– Вот как? – Ресту‑Влайя оживилась и приложила палец к плоскому прибору, который услужливо выдвинулся из поясного отсека ее невероятно сложной полевой экипировки.
– И ведь точно, – она, кажется, обрадовалась, – шаровики есть. Только не там, где ты говоришь, а вон за теми кустами.
Она показала на непролазную «коралловую» чащобу, которая еле угадывалась за стволами деревьев и струями ливня. На девяносто градусов правее от невидимого активанта.
Насчет молний я брякнул, конечно, наугад. А вышло – не соврал.
– Твой прибор находит шаровые молнии?
– Не только находит, еще и управляет, – похвасталась Ресту‑Влайя. – Мы их сейчас подзовем, а то как‑то темно стало!
– Может, не надо?
– Почему не надо? С шаровиками весело!
Я кое‑что сообразил.
– Скажи… Ты действительно умеешь управлять шаровиками?
– Да. Это одно из потомственных искусств моего рода, для которого не требуется Испытат. Сейчас увидишь!
– А не ты случайно управляла шаровиками, на которые я напоролся, выскочив из транспортера?
– Я.
– А как ты там вообще оказалась?
– Так и быть. Расскажу. Я поссорилась со своим двоюродным братом. Он все время шутил, что в первом же бою я стану красной, как носач. – Соль шутки от меня ускользнула. – И никогда не забывал прибавить, что мои старшие сестры оставят меня совсем без наследства.
– Это правда или тоже юмор такой?
– Да какой юмор! – Расхаживая вокруг гудящего синтезатора, Ресту‑Влайя в сердцах пнула семейство ни в чем не повинных желтоголовых грибов. – Все идет к тому, что мне придется искать средства к существованию на скучной правительственной службе. Исцеляющим каллиграфом или графическим панегиристом! – Обоих терминов я не понял, несмотря на всю широту познаний в тойлангском языке. – А ведь у меня другие планы на будущее. Поэтому я поссорилась со своим братом и ушла из его войска.
– Так ты дезертир, что ли? – Я ухмыльнулся.
«Где ак‑ти‑вант? Где ак‑ти‑вант?» – выбивало барабанную дробь мое сердце, но я уже втянулся в беседу и симулировал заинтересованность рассказом Ресту‑Влайи вполне успешно. В конце концов, мне действительно было интересно.
– Нет. В правительственной армии мой уход был бы дезертирством. В благородных войсках каждый подчиняется командиру только из уважения. Если не уважаешь – можешь вести себя так, как сам считаешь нужным.
– Ты ушла без всякой цели?
– Не совсем. Я ушла, чтобы совершить громкий подвиг. Это, по нашим законам, позволит мне получить половину всего наследства. У меня будет собственный звездолет, плавающий замок, четыреста четыре списка древней поэзии…
Ресту‑Влайя пустилась в обстоятельное перечисление. Семейство у нее получалось небедное.
«Где активант?!!»
– …и даже экипаж для праздничного выезда в День Кометы!
– Надо понимать, твоим громким подвигом стал я?
– Да. Я знала, где идут настоящие бои, и пошла туда. Я обнаружила на дороге засаду наших правительственных войск. Я подумала, раз они кого‑то поджидают, этот кто‑то скоро появится. Я отошла подальше, выпустила наблюдательный бот и затаилась. Потом появились шаровики. Я подозвала их и направила к дороге. Тут прилетели вы, раскрыли засаду, обстреляли ее и почти сразу всех наших солдат перебили. Потом вы повели себя странно и выпрыгнули из машин. Но когда начали рваться наши снаряды, я поняла, что вас обстреливают издалека, выпустила шаровики и сама побежала к вам.
– Все наши погибли?
– Почти все были убиты на месте во время обстрела. Еще троих уничтожила я при помощи шаровиков и лучевого пистолета, – без колебаний призналась Ресту‑Влайя. – Ты не обижаешься на мои слова?
Я, как и большинство профессиональных военных, к подобным вещам нечувствителен. Тем более что меня интересовали сейчас обстоятельства не морального, а практического свойства.
– Нет. Итак, погибли все? Кроме меня?
– Мне трудно ответить на твой вопрос. Когда я уносила тебя в лес, все ваши лежали без движения. Скафандры на них были прожжены или разорваны осколками.
– Ты не заметила ничего странного?
– Какого рода странное я должна была заметить?
– Кто‑нибудь из наших солдат горел? С ног до головы? То есть… было такое впечатление, что он окисляется с бурным выделением тепловой энергии?
– Я знаю, что такое горение. Но свободное горение в этой атмосфере затруднено, – наставительно сказала Ресту‑Влайя.
– Вот именно! Никто не горел так, будто со стороны специально нагнетали кислород?
Я пытался выяснить, не была ли Ресту‑Влайя свидетельницей катализации активанта.
– Нет. А почему ты спрашиваешь?
– Мне важно знать, как умерли мои люди, – обтекаемо ответил я.
– А потом ты будешь плакать? – поинтересовалась Ресту‑Влайя. Похоже, она расценила мое подозрительное любопытство как проявление чувствительности.
– Может быть.
«Неужели я ошибся насчет активанта? Может, я видел всего лишь неизвестное нам ручное животное тойлангов?»
– Твоя еда готова. Что будешь делать первым: есть или плакать?
Я не сдержал улыбки.
– Пожалуй, сперва поем.
Поглощать пищу пришлось не самым изящным образом. Я откидывал забрало и быстро запихивал себе в рот шоколадку, галету или большой кусок бастурмы. После чего немедленно восстанавливал герметизацию и ожесточенно жевал, поражаясь, как все‑таки громко у меня хрустит за ушами.
Это повторно вернуло меня к воспоминаниям о детстве. Архиполезные рисовые хлопья я поглощал именно так: набив рот до отказа, на несколько минут впадал в жевательные медитации. Что, разумеется, моими родителями не поощрялось. А бабушка попустительствовала: Искандерчик не торгуется по поводу каждой ложки – и на том спасибо.
Ресту‑Влайя тоже питалась. Нахимичив в синтезаторе длинных фиолетовых палочек, она грызла их, как кролик: быстро‑быстро щелкала челюстями, проталкивая палочки в пасть экономными, точными движениями.
– Хорошо, что меня родственники сейчас не видят, – заметила она.
– Почему?
– Неприлично есть на виду у соревнителя владения пространством.
– Можешь утешиться тем, что я тоже сейчас выгляжу очень глупо по меркам моей цивилизации.
– А в чем твоя глупость?
– Мы редко едим по три куска шоколада за один присест.
– Шо‑ко‑лад – это? – Ресту‑Влайя указала на бастурму.
– Нет. Шоколад я уже весь съел.
– Понятно… Да где же шаровики?! – неожиданно вспылила она. – Я же их вызвала давным‑давно!
– Да оставь ты их… – начал я, когда…
…Когда из‑за массивного дерева, шагах в десяти за спиной Ресту‑Влайи, бесшумно вышел… сказать точнее, вытек размытый человеческий силуэт. На его груди висело ожерелье.
Ожерелье из шаровых молний.
Активант.
Струи дождя чурались активанта, старательно огибая его голову и плечи, будто над ним был раскрыт невидимый конический зонтик. В тот же миг я обнаружил, что самая крупная молния, похожая на замороженную модель воздушного термоядерного взрыва, выпала из ожерелья в подставленную активантом ладонь.
В верхней части бесформенного лица активанта раскрылись две лохматые воронки с хищными красными звездочками на дне. Он посмотрел мне прямо в глаза.
– Предатель! – выкрикнул он.
Удивительно, но я тут же узнал его. Это был Адам Байонс, сержант активантов. Один из трех, с которыми мы попали в засаду. Выходит, все‑таки не я один выжил.
В этом крике было все. Байонс узнал меня. Байонс слышал, как мы мирно болтаем с Ресту‑Влайей, словно старые знакомые. Байонс отказывался признавать во мне своего начальника, полковника Эффендишаха.
Зная Байонса, было легко понять, что первым делом он выстрелит. Вторым делом тоже выстрелит. И еще добавит.
А потом уже будет разбираться, что делать с трупом тойланга и обожженным, едва живым полковником. А может – и неживым.
Дилемма, которая мучила меня с той самой секунды, когда я заметил преследователя, разрешилась сама собой.
А Ресту‑Влайя ее и вовсе не решала. Еще даже не успев обернуться, она выхватила лучемет и выстрелила на звук. Мое сознание успело зафиксировать, что она попала прямо в центр иноматериального тела Байонса, но это, как и следовало ожидать, не причинило активанту видимого ущерба.
– Падай! – заорал я и, вложив в бросок все силы, врезался в Ресту‑Влайю.
Получился классический захват за ноги с броском – как в футболе Америки. Была когда‑то такая игра, была такая страна.
Мы оба повалились на землю.
Над нами прожужжала шаровая молния, накачанная энергией активанта. Ударившись о дерево, она взорвалась.
Мой взгляд упал на боевой топор Ресту‑Влайи. Заветное кольцо‑катализатор было совсем близко ко мне. Стоило только протянуть руку!
Но железко топора, увенчанное кольцом, выскользнуло прямо из‑под моих пальцев.
Ресту‑Влайя проворно завладела топором. С яростным криком она отшвырнула меня и сама откатилась в сторону.
Вторая молния взорвалась там, где нас уже не было, превратив синтезатор в горелое барахло.
Я вскочил на ноги и с ужасом обнаружил, что Байонс уже совсем близко. Ресту‑Влайя, перебросив сектор мощности на максимум, выстрелила в него с расстояния двух шагов.
Если бы не поляризованное стекло моего забрала, я бы, наверное, ослеп. Как вспышку пережила Ресту‑Влайя, не могу вообразить. За спиной Байонса несколько деревьев превратились в шипящие уголья, облако пара – по‑прежнему лупил ливень! – почти полностью скрыло фигуру активанта.
Он был уверен в своем абсолютном превосходстве.
Он не выстрелил в воительницу струей раскаленного воздуха под давлением в тысячу атмосфер. Он не убил ее шаровой молнией. А ведь это было в тот момент так легко!
Байонс промедлил пару секунд. Ошарашенная Ресту‑Влайя, которая просто не догадывалась, с каким демоном имеет дело, покосилась на меня. В ее взгляде читался немой вопрос: «Кто это?»
– Байонс, не надо убивать ее. Я приказываю…
Я не закончил.
Ресту‑Влайя с самоубийственной отвагой шагнула вперед и рубанула активанта топором. Сверху вниз! От плохо оконтуренного темени до утонувшего в мареве паха!
Байонс шагнул вперед. И…
Гром и молния!
Ресту‑Влайя совершила чудо. Горячий студень, являвшийся в тот миг зримой формой человеческой матрицы Байонса, издал звук слоновьего поцелуя – так остатки воды уходят в горловину раковины. И со скоростью неуправляемой ядерной реакции схлопнулся в обычного, «холодного» Байонса – человека из плоти и крови!
Отгулявшийся активант был облачен в скафандр с герметизированным забралом – как и положено. В ходе катализации активант уносит с собой в «горячий» режим до тонны сопутствующей массы, которая часто, хотя и не всегда, восстанавливается в первозданном виде. Бесследно исчезает только кольцо‑катализатор.
Инстинкты Ресту‑Влайи опережали ее эмоции. Два энергичных взмаха топора – и Байонс упал замертво с разбитым забралом.
Я редко теряюсь. Но то, что произошло, опровергало разом мои представления о современной войне и теории вероятностей. Я остолбенел.
Чего не скажешь о Ресту‑Влайе. Убедившись, что с Байонсом покончено, она резко обернулась ко мне и, держа топор на отлете, заорала:
– Где остальные?! Сколько их?!
Я молчал.
– Клянусь Кометой, сейчас здесь будут два мертвых человека!
Я хихикнул.
– Что?! Не слышу?!
– А как же замок?
– Какой замок, красный ты носач?!
– Плавающий. Плавающий замок. И звездолет. Забыла? Я – твой звездолет и четыреста четыре свитка древней поэзии.
Будь на ее месте человек, после таких слов он бы меня точно прикончил. Ради красоты жеста.
Но для Ресту‑Влайи аргумент был выбран оптимально. Ее свирепость сразу же пошла на убыль.
– Ты сын триедино совокупляющейся самки, – проворчала она. – Зачем ты на меня напал?
– Я на тебя не нападал, дочь дуры, а убирал твою башку с директрисы огня. Первый шаровик был твой. И, как ты могла заметить, не вполне обычный шаровик.
– А это был не вполне обычный человек? – Она махнула рукой в сторону Байонса.
– Не вполне.
– У вас таких много?
– Предостаточно. – Я через силу ухмыльнулся, на самом деле мне было тошно.
– Пожалуй, вы можете выиграть войну, – рассудительно заметила Ресту‑Влайя. – И все‑таки ответь: на меня еще нападения будут?
– Не могу тебе сказать. Думай сама.
– Я понимаю. Сейчас ты огорчен гибелью своего товарища и не хочешь говорить. Можешь оплакать его.
Я не возражал.
Он все‑таки был моим солдатом. Проклятая война.

В этой истории с Байонсом было много странного. Можно сказать, сплошные странности. Но, поразмыслив, я пришел к выводу, что полковник разведки в моем лице может все. Даже объяснить необъяснимое.
Первая причина, по которой Байонс‑активант мог превратиться в Байонса‑человека, была тривиальной: окончание отпущенного времени стабилизации Кванта Аль‑Фараби. Величина эта произвольная, регулировать ее наши биотехнологи так толком и не научились. То есть можно было предположить, что «охлаждение» Байонса случайным образом пришлось на те самые секунды, когда Ресту‑Влайя размахивала топором. И никакой причинной связи между этими событиями нет.
Вторая гипотеза основывалась на том, что причинная связь есть. Выстрел из лучемета на максимальной мощности, удар топора и (вот что важно) контакт Байонса‑активанта с моим кольцом‑катализатором на железке топора – роковыми стали именно эти события, взятые вместе, или какое‑то одно из них.
Пока я размышлял и копал могилу, Ресту‑Влайя занималась вот чем. Она с видом следователя из военной прокуратуры разгуливала по, так сказать, месту происшествия и что‑то измеряла. И шагами, и лазерным дальномером. Еще она внимательно рассматривала глубокие звездообразные ожоги, оставленные на стволах деревьев шаровыми молниями.
Наконец она остановилась прямо надо мной и осведомилась:
– Это что за ямка?
– Могила.
– Вспомнила. Вы хороните своих в земле. Руками ты будешь копать до зимы.
– У высокородной есть другие предложения?
– Если бы работал лучемет, были бы. Но я тебе и без лучемета помогу.
Она вытащила из своего костюма приборную панель, при помощи которой собиралась управлять шаровыми молниями.
– Не жалко?
– Игрушка. Дома таких много.
Ее импровизированная лопатка оказалась на удивление производительной. Мы управились довольно быстро. Правда, могила получилась неглубокой, и ее сразу залило водой.
– Мой синтезатор тоже можно похоронить, – некстати брякнула она.
– У меня нет настроения для шуток.
– Ты не понял. Нам теперь нечего есть. А тебе скоро станет нечем дышать.
– Боже мой…
Мне на мгновение показалось, что вот, вот она, ирония судьбы! Байонс все‑таки убил меня, полковника‑предателя, хотя вовсе и не так, как рассчитывал. Что ж, то‑то его душа посмеется.
И тут же, подумав о Байонсе, я осознал, что его останки – это не только тело, но еще и скафандр!
А в скафандр встроен фильтр, который способен жрать местную углекислоту хоть целую неделю, выдавая вполне сносный воздух – правда, почти без азота, но кому он нужен?..
При первом, поверхностном осмотре я обратил внимание только на то, что скафандр Байонса располосован осколками. Мой сержант, судя по всему, успел надеть кольцо‑катализатор, будучи уже тяжело ранен. (Применительно к активанту корректнее сказать – поврежден.)
К счастью, его фильтр в отличие от моего оказался цел и невредим.
– Вот эта штука поможет мне дышать, – сказал я Ресту‑Влайе.
– Судьба тебя любит.
– Тебя тоже.
Я имел в виду, что выстоять против активанта – это нечто большее, чем везение.
Поняла она меня или нет – не знаю.
Когда мы похоронили Байонса, Ресту‑Влайя прикоснулась к моему локтю и сказала:
– Я все проверила. Ты был прав. Твой солдат действительно имел возможность убить меня.
– Стал бы я врать.
– Выходит, ты спас мне жизнь. Зачем?
– Это невозможно объяснить. Единственное, что могу тебе сказать, – не от большой любви к тойлангам.
– Хорошо. Давай отдохнем четырнадцать тиков и пойдем дальше.
– Годится.
Не глядя под ноги (везде были лужи, выбирать не приходилось), я лег на спину и сладко потянулся. Ресту‑Влайя последовала моему примеру.
Я лежал сперва с открытыми глазами, потом прикрыл их, потом начал впадать в блаженную дремоту. Но полноценно отдохнуть Ресту‑Влайя мне не дала.
– Хочу спросить, – сказала она.
– Изволь.
Я приподнялся на локте.
– Что это такое?
Она похлопала себя по поясу. Там в числе прочих трофеев висел мой инъектор.
Все военные знают наизусть правила поведения в плену у инопланетян. Разрешается назвать свое имя, пол, биографические и биологические данные (например: дышу кислородом, питаюсь молоком). Разрешается говорить на общие темы, выставляющие Сверхчеловечество миролюбивой и толерантной расой. Все, что касается вооруженных сил, – секретно. Технология – секретна. И еще: история человечества до двадцать второго века – секретна.
Вопрос Ресту‑Влайи насчет инъектора был явно технологическим. Отвечать на него я вроде бы не имел права.
Ну а с другой стороны – невежливо отказываться от беседы. Невежду тойланг и пристрелить может.
– Это устройство предназначено для того, чтобы вводить в кровь различные химические препараты, – ответил я.
– Целебные?
– Да… Целебные.
– Чувствую, ты говоришь неправду. – С этими словами Ресту‑Влайя сняла инъектор с пояса и взвесила его на своей шестипалой ладони.
– Ты проницательна. Я сказал неправду.
В разговоре с тойлангами главное – всегда признавать свои ошибки. И побольше лести!
– Скажи правду.
«Подумаешь инъектор! Да это любому тойлангскому эксперту по землянам известно! Никакой тайны не выдам, если объясню», – решил я.
– При помощи этого устройства я потребляю новостные пилюли. Новостные пилюли – это…
Я объяснил.
Ресту‑Влайя задумчиво хрюкнула. У тойлангов две обонятельные ноздри расположены там же, где у человека, а еще две ноздри – атавистические – на затылке. Они служат для охлаждения мозга. Ими‑то задумавшийся тойланг и похрюкивает.
– Неясно. По‑моему, снова уклоняешься от правды. Как молекулы могут превращаться в мысли?
– Не в мысли, – дурочка – прибавил я про себя, – а в образы! Точнее даже так: импульсы, которые идут по нервам от органов чувств…
Я говорил довольно долго – насколько мне хватило познаний в биохимии и тойлангском языке.
– Теперь ты говоришь правду, – признала Ресту‑Влайя и, подумав еще немного, добавила: – А не лучше было бы прочесть книгу, вместо того чтобы вводить себе в кровь такой опасный препарат?
– Книгу надо еще написать, а пилюли наша техника синтезирует автоматически. В книге не будет ничего, кроме текста, а в пилюлях есть звук, зрительные образы, осязание, обоняние…
– Это все не к добру.
– Почему?
– Вредно подменять естественную правду, поступающую от органов чувств, искусственной ложью.
«Ну разве что с философской точки зрения», – подумал я, начиная скучать. Но, изображая заинтересованность, ответил:
– Пойми, это всего лишь способ быстрого получения информации, которую другими путями пришлось бы воспринимать в сорок, а иногда и в сто раз дольше. Я уже сказал, что информационные гипервирусы сохраняются в крови совсем недолго. В ваших временных единицах – пять–восемь тиков.
– А если бы гипервирусы в вашей крови сохранялись долго?
– Это невозможно. Насколько я знаю биохимию…
– И все‑таки ответь: если бы сохранялись долго? Четыреста сорок тиков? Или сорок тысяч четыреста тиков?
– Тогда… тогда, в зависимости от конкретной информационной программы, вписанной в гипервирусы…
Я попытался представить себе – каково это: пробыть сутки, а то и неделю в психопространстве новостной пилюли. Картинки получались жутковатые.
– Что? Что будет тогда? – не унималась Ресту‑Влайя.
– Не знаю, – сдался я. – Человек будет жить в иллюзорном мире. В то время как его тело будет покоиться без движения. Когда начнется истощение организма, возможно, сработают какие‑то экстренные аварийные механизмы. Допускаю, что базовые инстинкты победят, и тело человека вслепую, на ощупь, отправится попить водички – чтобы не умереть от обезвоживания. В то время как его сознание будет по‑прежнему переживать синтезированную программу. Возможны и другие варианты. Я не специалист, ответить тебе исчерпывающим образом не могу.
– Хорошо. И после этого ты продолжаешь утверждать, что гипервирусы безопасны?
– Они совершенно безопасны. Ученые предусмотрели все мыслимые варианты поведения гипервирусов в крови человека. Они эффективно уничтожаются иммунной системой в любом случае.
– Тогда доставь мне удовольствие. – Ресту‑Влайя протянула мне инъектор.
– Ты хочешь, чтобы я принял новостную пилюлю?
– Да.
«А ведь она не знает, что именно  нужно для ввода новостных пилюль! – осенило меня. – Значит… Значит, ничто не мешает мне…»
– Подай мне, будь добра, вон ту коробочку… Благодарю…
«Ну что, полковник Искандер Эффендишах… Сейчас или никогда!» – сказал я себе и, не изменившись в лице, продолжил:
– Так, а теперь сними со своего топора вон то кольцо.
– Зачем?
«Уклоняться от прямых ответов! Во что бы то ни стало!»
– Ты слишком подозрительна и слишком любопытна. Ты хочешь, чтобы я сделал себе инъекцию? Или без лишних проволочек пойдем дальше?
Ресту‑Влайя повиновалась. После встречи с Байонсом она имела некоторые основания доверять мне, не так ли?
Я взмолился, чтобы мое многострадальное кольцо не оказалось намертво пригоревшим к железу топора. К счастью, оно держалось на наконечнике лишь за счет трения. Ресту‑Влайя с третьей попытки сняла его и дала мне.
Я взял кольцо. Рука моя не дрогнула.
Оно было сплющено, на его некогда матово‑серой поверхности появилась синюшная окалина и несколько ржавых пятнышек крови. Я осторожно сжал кольцо двумя пальцами, добиваясь, чтобы оно приобрело форму, близкую к изначальной.
В итоге кольцо‑катализатор превратилось в квадрат со стороной под два сантиметра. Но уродский дизайн и безразмерный размер меня не смущали. Для того чтобы кольцо послужило катализатором «горячего» режима, требовалось лишь символически надеть его на любой из пальцев до упора.
– Так, теперь смотри, как это делается…
С этими словами я надел кольцо на средний палец правой руки.
Ресту‑Влайя не сводила с меня глаз.
Я не сводил глаз с кольца.
Ничего не произошло.
Совсем ничего.
Катализатор не работал.
Оставалось лишь делать вид, что так и надо.
Я зарядил новостную пилюлю в инъектор и безучастно наблюдал, как она превращается в прозрачную, будто слеза, водичку.
Конец. Это конец.
Спасения нет.

* * *

И все‑таки повстречаться с дружиной ее двоюродного брата мне было не суждено.
Прошли еще два времени суток. Лес сменился лабиринтом коралловидного кустарника. Вдали торчали белые башни, сотканные из облаков, которые, казалось, вырастали прямо из земли и уходили в серые тучи. Таких облаков я не видел ни до, ни после. Это были выбросы мусорной материи над тойлангскими стрельбовыми телепортерами в районе замаскированного под заурядную сопку объекта, который впоследствии получил в наших документах название «Оазис Мальстрим».
Да‑да, то, что не удалось Сверхчеловечеству, было, как оказалось, достоянием цивилизации тойлангов. На Утесе наша армия впервые столкнулась со стрельбовыми телепортерами, через которые тойланги перебрасывали прямо с Эрруака свои дружины и их амуницию. Вот откуда взялось самоуверенно‑ироническое «Ресту‑Влайя не летает»: именно при помощи телепортера она намеревалась убраться с планеты восвояси. Что ей и удалось – только без меня.
Но когда мы, качаясь от усталости, стояли на опушке леса, я ничего не знал об Оазисе Мальстрим. Просто смотрел на сгущенное молоко дивных облаков и прикидывал, суждено ли мне в этой жизни когда‑нибудь поспать на нормальной кровати, а поутру съесть пару ложечек хотя бы вот сгущенного молока.
– Я ложусь спать, – сказала Ресту‑Влайя.
Не успел я промычать что‑нибудь вроде «спокойной ночи», как она завалилась на бок. Похоже, она крепилась до последней секунды в надежде, что мы вот‑вот дойдем до тойлангских передовых дозоров. Но не рассчитала силы и мгновенно отключилась, даже не позаботившись о том, чтобы связать меня своей чудо‑лентой.
Допускаю, что после встречи с Байонсом у нее возникли излишне романтические представления о моей персоне. Что я привязался к ней, как к родной мамочке, внутренне преобразился и мечтаю остаток жизни провести в обществе тойлангов. А возможно, она была уверена, что мне не хватит смелости пойти куда глаза глядят. Ведь до тойлангских передовых дозоров и впрямь было уже очень близко, а где находится наш десант, оставалось лишь гадать.
Я постоял над ней. Послушал, как она посапывает во сне.
Прикинул, имеет ли смысл попытаться завладеть ее топором. Проснется? Не проснется?
Игра не стоила свеч. Мне все равно не хватило бы духу пустить его в ход против Ресту‑Влайи. А таскаться с лишней тяжестью мне не хотелось.
Я зашел в лес, сорвал два гриба – с желтой и красной шляпками. Загадал, что если красная шляпка упадет правее желтой, то пойду направо, и наоборот.
Подбросил шляпки, ознакомился с результатами гадания и пошел налево – держась под деревьями метрах в тридцати от опушки.
Не скажу точно, сколько я шел. Наверняка не так долго, как мне казалось. От жажды я не умер, а ведь отсутствие питьевой воды было первейшей гарантией того, что полковник Эффендишах больше сорока восьми часов не прогуляет.
Помню только, как в голубом мареве Кетрарии А увидел огромную перепаханную поляну, наши инженерные танки и два тяжелых коптера, закрывших полнеба…
Меня вывезли на госпитальный транспорт Пятого Флота, отпаивали и откармливали, а потом потребовали объяснений. Я изложил все очень близко к фактам, даже не нашел возможным скрывать историю с Байонсом. Опустил только две‑три подробности – совсем уж незначительные с точки зрения разведки.
Мои действия в плену признали в целом адекватными, но капитан первого ранга Алонсо ар Овьедо де Мицар счел крайне подозрительной ту легкость, с которой я убежал от Ресту‑Влайи. За это уцепились и поставили мне в вину задержку катализации активантов в бою на просеке. И предложение об эвакуации десантного корпуса сочли пораженческим. Даром что к тому моменту, когда я смаковал в госпитале куриный бульон, от корпуса остались два полка, а на Утесе сражалось несколько свежих соединений.
В итоге я лишился дубовых листьев и оказался на «Бетховене».

5
Голова – на шее, воздушный крокодил – на привязи

«Аль‑Тарик» на связи. По приказу Ставки атаковал Франгарн‑164 торпедами. Веду бой с превосходя…»
Сообщение обрывалось на полуслове.
Я весь ушел в воспоминания о своих злоключениях на Утесе. Поэтому воспринять одновременно две новости – хорошую и плохую – был совершенно не готов.
Медленно, сомнамбулически перечитал ленту дважды.
«Вот черт!» – до меня наконец дошел смысл написанного.
Хорошая новость заключалась в том, что тайм‑аут закончился и родной крейсер снова в эфире, хотя я уже на это и не надеялся. А плохой новостью было то, что «Аль‑Тарик» выпустил торпеды по Комете.
Вне зависимости от результатов стрельбы это означало ответное уничтожение крейсера патрульными кораблями тойлангов. И скорее всего ставило крест на переговорах и на Земле‑матушке заодно.
«Веду бой с превосходя…»
Похоже, тайм‑аут, в который без предупреждения провалился «Аль‑Тарик», на этот раз рисковал стать бессрочным.
И куда запропастился этот Дурново?
Делать в узле связи было больше нечего. Я на всякий случай настроил автоответчик. Надиктовал несколько сообщений в зависимости от ранга вероятного (на самом деле – невероятного) запроса и вышел из узла связи.
В нашем правительстве‑на‑час собрались идиоты. Умные в малом, глупые в большом. Раз ответ будет дан в День Кометы, значит, Комету надо уничтожить. Чтобы что? Сами небось не понимают что.
Но нельзя не признать: это самая экстравагантная в истории войн попытка затянуть переговоры.
Быстрым шагом, срывающимся на бег, я миновал несколько дверей и в конце коридора свернул налево, по указателю с красным крестом.
В медицинском отсеке сидели Дурново и Галеацци. Последний был бледен как полотно, но смотрелся уже не живым мертвецом, а скорее прозаическим раздолбаем, который с вечера перебрал синтетического пива. Облачен он был, как и положено пациенту, в трусы, тапочки и прозрачный пластиковый комбинезон.
Полковник и берсальер о чем‑то достаточно мирно беседовали. Когда я вошел, Галеацци как раз говорил:
– …ничего. Уверяю вас, ничего, кроме новостных пилюль.
– Еще раз здравствуйте, господа, – сказал я, как мне показалось, вполне приветливо. Но, вероятно, я был совершенно вне себя, и полковник сразу понял, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Хотя, казалось бы, куда уж дальше?!
– Что случилось, Искандер?
– Думаю, «Аль‑Тарик» накрылся.
– Как?!
Я изложил содержание последнего сообщения и свои комментарии к нему.
– А теперь, господа, я предлагаю подняться на обзорную площадку. Если торпеды «Аль‑Тарика» достигли цели, мы имеем шансы убедиться в этом воочию.
– Идемте. – Полковник поднялся и сделал пригласительный знак берсальеру. – Кстати, мы тут с Джакомо имели очень интересную беседу.
– Про «Мерсию» узнал? – бросил я через плечо, выходя из медицинского отсека.
– Первым делом, – ответил Дурново. – Рота «Мерсия» охраняла координационный центр «Пояса Аваллона». А еще была Первая Отдельная рота «Кент», которая стерегла непосредственно блок‑крепости.
– Я счел нецелесообразным сохранять военную тайну в сложившихся обстоятельствах, – ввернул Галеацци.
– Понятно. Охрана «Пояса Аваллона». Что‑то подобное я предполагал. А фамилию Смыгла вы, Галеацци, слышали?
– Нет, – ответил за берсальера Дурново. – Я уже спрашивал.
Мы зашли в лифт.
– А что значат слова «Мерсия» и «Кент»?
– Так назывались два англосаксонских королевства в Британии времен короля Артура. А Аваллон – это такой мифический…
Лифт тронулся.
– Насчет Аваллона я в курсе. Скажите, капитан Галеацци, вы в плену были?
– Конечно же, нет, господин бригадный генерал! – Берсальер так возмутился, что у него чуть дым из ушей не повалил.
– Ничего постыдного. Я, например, в плену был.
– Вы… вы, господин бригадный…
Галеацци не находил слов. Дурново недоуменно помалкивал. Задавать берсальеру вопросы насчет плена ему явно не приходило в голову. Ведь досье о подобном факте умолчать не смогло бы, а коль скоро в досье нет, значит…
Лифт остановился. Дверь открылась, но выходить я не спешил.
– Поставлю вопрос иначе. Вам, Джакомо, не случалось терять амуницию на поле боя? Скафандр? Оружие? Личное имущество?
– Ну, всего не упомнишь… – задумался берсальер. – Скафандр я, конечно, не терял… Но такие передряги случались, что страшно вспомнить. Однажды у меня взрывной волной из рук выбило «Гоч». Мы уходили из‑под обстрела, искать оружие было некогда. Командование сочло, что проступок незначительный. Я отделался устным выговором.
– На какой планете вы его потеряли?
– Кодовое название Утес, система Кетрарий.
Да, на это я во время чтения досье обратил внимание: мы с ним дважды топтались по одним и тем же планетам, только в разных фазах операций. Например, на Утес его роту десантировали, когда я уже сидел в карантине и строчил отчеты о своем платоническом романе с Ресту‑Влайей.
– Только «Гоч»?
– Да, практически. С меня еще навесной контейнер сорвало. Со всякой мелочью.
– А где именно произошел этот случай? Часом, не в окрестностях Оазиса Мальстрим?
– Именно там.
– Ну вот, теперь по крайней мере понятно, откуда тойлангам известно его имя, – усмехнулся я, повернувшись к полковнику.
– Понятно?
– Ну, ты же должен знать, что «Гоч» – именное оружие. Во всех смыслах. Его память содержит персональные данные и формулу ДНК владельца. Вдобавок многие берсальеры лепят на рукоять «Гоча» миниатюрную табличку, где выгравированы всякие глупости. Вроде «Любимый мальчик Джакомо Галеацци».
– На моем было «Джакомо Галеацци – парень хоть куда», – уточнил берсальер.
– То‑то и оно.
– Теперь понятно, – кивнул Дурново. – И все равно нелегко поверить, что тойланги так вот запросто нашли его «Гоч».
– Могли. Оазис Мальстрим тойланги обороняли, как родную столицу. Их контратаки были весьма успешны. Поэтому неудивительно, что после одной из них на отбитых у берсальеров позициях они подобрали этот злосчастный «Гоч» и выведали о его владельце буквально все.
– А что из этого следует?
– Следует, что мы узнали еще что‑то, чего раньше не знали. Верно, капитан Галеацци?
– Я ничего не понимаю. Совсем ничего, – развел руками берсальер.
– Я тоже, – сказал я, и мы наконец вышли из лифта.
Мы находились на макушке башни, которая в отличие от бункерообразного главного корпуса посольства в лучшие дни задумывалась как самоценный архитектурно‑художественный объект и заодно носитель наглядной агитации. Башня, точно римская триумфальная колонна, была обвита спиралью ленточного барельефа, повествующего о становлении и лучших достижениях Сверхчеловечества (с точки зрения Сверхчеловечества, конечно).
От амебы до питекантропа, от питекантропа до изобретения колеса, от колеса до приручения лошади… Водяные мельницы… Ветряные… Каравеллы Колумба… Паровая машина Уайта…
Дойдя примерно до середины башни, барельеф с пугающей многозначительностью обрывался. Привезти и установить керамические сегменты с уже готовой верхней частью не успели – началась война.
Не было локомотивов и аэропланов, компьютеров и Гагарина, «Аполлонов» и «Вояджера», не было великих символов термоядерного синтеза и преобразования Аль‑Фараби, формул единой теории поля и универсального фага.
Вот такая это была башня. История науки и технологии заканчивалась на ней где‑то между 1800‑м и 1900 годами.
А духовная история и не начиналась. Будто и не было ее.
На вершине башни, накрытой многослойным стеклянным куполом, находилась обзорная площадка, снабженная различным «наблюдательным», а на самом деле шпионским оборудованием.
Мы до рези в глазах всматривались в даль. Там, над горизонтом, пылала Комета. Хотя на меридиане посольства стояла глухая ночь, было светло, как в Ширазе зимним утром. Край кометного хвоста уже вошел в верхние слои атмосферы Эрруака, и через все небо тянулись белесые нити – следы крохотных ледяных метеоритов.
Я подошел к электронному всережимному телескопу и навел его на Комету. Настроил фильтры, отсекающие атмосферное рассеяние. Разделил картинку на оптическую, инфракрасную, рентгеновскую.
Во всем спектре ядро небесного тела выглядело целым и невредимым.
– Ну что же, господа. «Аль‑Тарик» приказ Ставки выполнить не смог. За что ему спасибо.
– А самого «Аль‑Тарика» случайно не видно? – полюбопытствовал Дурново.
– Смеешься? От него скорее всего и облачка не осталось. Даже если бы я знал, какие у него были координаты…
– Прошу прощения. С нами, кажется, хотят поговорить, – перебил меня Галеацци.
Посольство наше стояло на отшибе, в нескольких километрах от столицы, опоясанное двумя полосами отчуждения. Снаружи находилась тойлангская охрана, контрольно‑пропускной пункт и стоянка для экипажей, на которых только и разрешалось перемещаться землянам по территории Эрруака. Экипажи были запрограммированы так, что сами привозили послов в Управление Пространств Удаленных, а потом увозили обратно в посольство. Фактически это были передвижные тюремные камеры, пусть и достаточно комфортабельные.
Вторая полоса отчуждения находилась внутри первой и являлась уже нашей, земной линией обороны. Когда‑то там, обмениваясь с минами и ловушками кодированными сигналами опознавания, блуждали вооруженные до зубов кибермехи. Но частные дружины, игнорирующие распоряжения центральной власти, дважды брали посольство штурмом – из спортивного интереса. В итоге от наших охранных систем мало что осталось.
Пока мы с Дурново рассматривали Комету, берсальер спустился с небес на землю и обратил внимание на то, что возле тойлангского КПП садится разномастная стая левитирующих аппаратов. Среди них были четыре пассажирских экипажа разных моделей и танк‑истребитель. К этому следует прибавить несколько диковинных самоходных орудий, каких в колониях нам встречать не приходилось, и десяток одноместных «мотоциклов».
Над танком‑истребителем развевался огромный штандарт. Его символика была видна даже невооруженным глазом: боевой топор и четыре белых лотоса в зеленом поле.
– Войска не правительственные! – изумился Дурново.
– Это как посмотреть. – Я покачал головой. – Знамя принадлежит роду финь‑Рэхан финь‑Цвэр. Что приблизительно и значит «Топоры и Лотосы» На борту «Кавура», пока ты нашими досье шуршал, я читал свежие разведотчеты. «Топоры и Лотосы» за последние полгода резко усилили свои позиции в структурах центральной власти. Сейчас правительство тойлангов и финь‑Рэхан финь‑Цвэр – почти одно и то же.
– Военный переворот?
– Наши теряются в догадках. Вроде бы все произошло совершенно мирно. Просто вдруг выяснилось, что все ключевые Управления возглавляются выходцами из этого рода.
– Мне, наверное, надо переодеться? – предположил Галеацци. – Или мы не намерены впускать их в посольство?
– Если мы их не впустим, они въедут к нам в холл на танке. Быстро вниз. Надеюсь, к нам пожаловала не расстрельная команда.

«Топоры и Лотосы» были облачены в парадную боевую форму, а потому и впрямь походили на офицеров SS старогерманского Третьего Рейха в масках крокодилов. Оно и понятно: атмосфера внутри нашего посольства была земная, и они предусмотрительно облачились в аналоги наших легких скафандров.
В качестве такого аналога тойланги часто используют «вторую кожу» – квазиживое образование, которое плотно обволакивает их тело, гарантируя от контактов с враждебной средой. Уже поверх «второй кожи» тойланги надевают одежду, а голову защищают устрашающей зубастой биомаской, в которую встроен дыхательный аппарат.
Через входной шлюз соизволили войти четырнадцать персон. Прочие, численностью до полуроты, остались снаружи, направив на стены посольства разнообразные орудия убийства и разрушения.
Первыми вошли два знаменосца, которые сразу же окаменели по сторонам от входа. Одиннадцать стрелков с оружием на изготовку рассыпались по стенам. Четырнадцатый тойланг, вооруженный только топором в заспинном чехле, был, надо полагать, переговорщиком.
Поверх его шикарных одежд на черной цепи из квадратных звеньев висел высший тойлангский орден «Совершенное Управление» – фантасмагорическая плеяда драгоценных каменьев, залитых эрруакским хрусталем‑невидимкой.
– Искандер, здравствуй, – сказал он.
Речевой эмулятор его биомаски издавал леденящие кровь звуки, за которыми интонации живой речи полностью терялись. Несмотря на то что приветствие было вполне мирным и даже неформальным, мне показалось, что меня намерены съесть на месте.
– Народ Земли в нашем лице доводит до сведения владетелей пространства, что пришел с миром, – сказал я скучным голосом.
У меня работа теперь такая: скучная, посольская. Они мне «ты», а я им – официальную формулу! Чтобы придраться было не к чему.
– Искандер, не до церемоний. Атака вашего крейсера против Кометы вывела моих родственников из себя. Особенно неистовствует мой двоюродный брат, который теперь является моим брачным контактером.
«Брачный контактер» – это муж по‑нашему.
– Ресту‑Влайя?.. – Мои брови взмыли на лоб.
– Да. Нам надо поговорить наедине.
– Что ж, идем… Господа, вы, пожалуйста, останьтесь здесь, – обратился я к Галеацци и Петру‑Василию. – Пока что все нормально.
– Я же по‑тойлангски понимаю. Если только не стихоречь, – мрачно сказал Дурново. – Вижу я, как все нормально. Вот она какая, твоя амазонка. «Совершенное Управление» носит… А в досье написано, что она добивалась на Утесе скромного офицерского патента.
– Я удивлен не меньше твоего, – прошипел я и повел Ресту‑Влайю в приемный кабинет посла.

Как и Ресту‑Влайя, я был в этом кабинете впервые в жизни. Дюжина часов, проведенных на Эрруаке, не предоставила мне ни одной свободной минуты для того, чтобы обойти все помещения посольства. А ведь это следовало сделать – хотя бы ради того, чтобы не позориться перед высокой гостьей.
Пол, столы, кресла – все здесь было покрыто черной пылью неясной природы. Элегантный шкаф, заставленный представительскими подарками – бронзовыми астролябиями и дубовыми глобусами, стилизованными под эпоху Великих Географических Открытий, – был оплетен сетью трещин. Вероятно, стреляли ультразвуком. Этажерка с шикарными книгами (сафьяновый переплет, золоченый обрез) лежала на боку, фолианты валялись по всему кабинету.
Разумеется, эти книги никто ни разу не открывал. Они, как и представительские подарки, попали сюда по воле дизайнеров, которые умудрились продать нашему дипломатическому ведомству самый дорогой вариант интерьера из имевшихся в каталоге.
Я подобрал первую попавшуюся книгу, вырвал из нее несколько листов, скомкал их и наспех стер черный налет со стола и двух кресел – мягкого и жесткого, тойлангского.
– Извини за беспорядок. Присаживайся.
– Буду откровенна, – сказала Ресту‑Влайя, последовав моему приглашению. – Когда ваш крейсер обстрелял Комету торпедами, мне стоило больших усилий отговорить родственников от немедленного удара по Земле. Спасибо судьбе, ты здесь. Я знаю тебя как человека, которому можно доверять. Если бы не твое присутствие, мои родственники уже позволили бы своему народу насладиться мщением.
Ресту‑Влайя говорила вещи страшные, но, увы, ожидаемые. Однако мне хватило выдержки, чтобы ответить достойно:
– Высокородная, не надо забывать о нашем флоте вторжения, который по‑прежнему находится на исходных позициях в Треугольнике Ле Дюка. Если вы начнете уничтожение Земли, наш флот войдет в систему Франгарна. Флот понесет большие потери от вашей противокосмической обороны, но мы были готовы к ним и раньше. А когда от вашей обороны останется лишь воспоминание, наши дредноуты сотрут в порошок и Эрруак, и Комету, и все остальные космические тела системы по каталогу. От номера 1‑го до 1319‑го.
В том, что я сказал, было немножко правды и много блефа. Наш флот действительно мог попытаться  атаковать Эрруак. Но оценка времени, потребного на преодоление тойлангской линейной обороны, была не в нашу пользу. Расчеты Ставки показывали, что тойланги успеют расстрелять на Земле все крупные города, а затем вывести из Солнечной системы три четверти своего флота для защиты Эрруака, прежде чем наши корабли смогут создать угрозу непосредственно родной планете тойлангов.
– У вас это называется «по‑ца‑луй из могилы», верно? – спросила Ресту‑Влайя.
– Именно так.
Сами‑то тойланги не целуются. Поэтому слово «поцелуй» в ее устах было калькой с земного Языка.
Я был изумлен.
Чтобы тойланг интересовался земной лингвистикой и прикладной антропологией? Отродясь о таком не слыхивал!
– Я пришла сюда не для того, чтобы обсуждать, кто кого за‑ца‑лует до смерти. Я пришла, чтобы попытаться найти приемлемые для обеих сторон формы мщения. На основании текущей ситуации. А текущая ситуация такова, что мы можем испепелить Землю за четыре тика. В то время как вам для прорыва к Эрруаку потребуются стандартные сутки.
Что ж, в высшей степени разумно. Они все просчитали не хуже нашей Ставки. Попытки блефовать и дальше приведут только к окончательному срыву переговоров.
Я состроил скорбную мину и с тяжелым вздохом сказал:
– Мы готовы вернуть вам все оккупированные колонии и отвести свой флот в Солнечную систему.
– Мы это уже слышали. Этого мало.
– Но ваше Управление Пространств Удаленных собиралось думать до Дня Кометы!
– Обстоятельства изменились. После провокационной выходки вашего крейсера решение было принято сразу. Ваши предложения отклонены. Что ты можешь предложить еще?
– Мне необходимо связаться со Ставкой.
– Нет. Решай сам. Здесь и сейчас. И помни о судьбе гиши.
Она требовала от меня действовать на грани моих полномочий. Даже если я смогу вымучить условия мира, которые удовлетворят ее взыскательную натуру, примет ли эти условия Ставка?
– Хорошо. Мы можем разоружиться. Сделать так, чтобы корабли владетелей пространства никогда больше не боялись встретить звездолет землян.
– Корабли владетелей пространства не боялись и не боятся подобных встреч. Ни в прошлом, ни сейчас.
Вот что значит настоящее патриотическое воспитание!
– Я неправильно выразился. Это был просто оборот речи. Я имел в виду, что мы можем сдать вам все свои боевые корабли.
– Этого мало.
– Мы можем демонтировать все звездолетные верфи. Мы уйдем из космоса! Навсегда!
Я говорил страшные, крамольные вещи. Два дня назад я собственноручно отрезал бы свой язык, если б он осмелился сказать такое. Мне, бдительному стражу интересов Сверхчеловечества, было больно. Но «нет такой боли, которую нельзя вытерпеть». Глубокая книга – эти «Премудрости».
– Это уже много. Но по‑прежнему мало. Искандер, моя раса воюет с вами не по необходимости, а ради удовольствия увидеть вас побежденными. Мы должны насладиться мщением. Я готова признать, что поголовное истребление твоих единоплеменников – это грубая и жестокая форма мщения. Но у нас далеко не все с этим согласятся. Для многих тойлангов, ограниченных в своем мышлении, это настоящая услада: отомстить вам через уничтожение.
Переговоры грозили зайти в тупик даже быстрее, чем я думал. Пора было срочно что‑то придумывать, юлить, изворачиваться, выкручиваться, тянуть резину – в общем, заниматься настоящей дипломатией.
Может, зря наши двинули сюда Искандерчика? Сломаюсь сейчас под грузом ответственности, сорвусь, надену кольцо‑катализатор… Я ведь по‑прежнему активант, этого никто не отменял. Последний из.
Нет, так не пойдет. Направить разговор в другое русло – вот что надо.
– Боюсь навлечь на себя твой гнев, но скажи мне: обладаешь ли ты достаточными полномочиями? Не носит ли твой визит частный характер? В прошлую нашу встречу ты мечтала о звании Боренья Слова Передающего. И, помнится, собиралась посвятить себя высокому искусству каллиграфии. А теперь ты носишь орден «Высшее Управление» и говоришь от лица правительства!
– Это все благодаря встрече с тобой. Я принесла своему роду ценные мысли. Столь ценные, что мой род быстро возвысился и привел нашу расу к победе. У меня нет официальной должности в правительстве, потому что она мне не нужна. Но мой голос многое значит для моего брачного контактера. Если мы с тобой договоримся, условия нашего соглашения будут утверждены правительством без проволочек. Слово высокородной финь‑Рэхан финь‑Цвэр.
Если уж Ресту‑Влайя произнесла в присутствии чужака свое фамильное имя вслух, значит, по крайней мере самой себе она верила. И всеми силами стремилась показать мне, что я тоже должен ей верить.
Но доверяться Ресту‑Влайе я не спешил.
– Это общие слова. Как именно возвысился твой род?
– Я подсказала им, что ваши новостные пилюли можно использовать против вас.
Неизвестные гипервирусы в крови Галеацци сразу вызвали у меня подозрение, что тойланги как‑то умудрились обратить нам во вред нашу собственную психохимическую технологию. Но при чем здесь именно новостные пилюли?
– Как использовать?! Это же совершенно безобидные препараты!
– Это ты мне уже говорил там, на У‑те‑се. Они безобидны, пока их химсостав отвечает эталону. Но если внести в него определенные коррекции, через пилюли можно передавать любые гипервирусы.
– Например?
– Пример. Можно сделать так, чтобы человек во время приема новостей помимо зрительных и других образов получал дополнительную информацию, которую он осознавать не будет. Но воздействие этой информации на подсознание в сочетании с присутствием стабильных гипервирусов в крови и, соответственно, в нейронных цепях позволяет сформировать второй управляющий центр, который, незримо присутствуя, заставит человека в нужное время в нужном месте совершить некое действие. О котором он сам потом не будет помнить. А действие это может быть, например, таким, что из‑за него через сутки перестанет работать жизненно важный элемент вашей нелинейной обороны. Или узел правительственной связи.
– Мне кажется, это даже принципиально невозможно.
– Полевые синтезаторы, которые превращают ядовитые грибы в шо‑ко‑лад, с точки зрения вашей технологии тоже невозможны.
– Ну, не то чтобы совсем невозможны… – пошел я на попятную. – Есть же они у вас! Значит, они возможны. Но очень сложны.
Ресту‑Влайя, предупредительно выставив ладонь, другой рукой достала из кармашка на поясе крошечный, в четверть портсигара, проектор и поставила его на стол.
– А вот это… Это – просто? – спросила она.
По ее мысленному приказу на стене засветилось гигантское фигурно‑графическое стихотворение. Распространяясь в стороны от извилистого ствола на ветвях‑заглавиях, свисали тяжелые гроздья отдельных строф. Каждая буква‑идеограмма была обвита собственным неповторимым узором. И если строф там были сотни, то букв – наверное, больше десяти тысяч.
– Это сложно, – признался я.
– Копия довольно неудачная. На оригинальном материале смотрится лучше.
– Но и так очень красиво!
– Благодарю. Моя кисть. Жаль, ты не можешь понять язык линий. Но ты осознаешь, что создание подобного требует большого труда.
– Осознаю.
– Ты видишь перед собой сильно упрощенную структурную формулу гипервируса, которую разработал мой род. Я создала эту каллиграфическую поэму в одиночку. Над гипервирусом трудились все мои родственники‑мыслители и сотни наемных ученых. Он предназначен для формирования второго управляющего центра у разумных особей вашего вида.
– Я начинаю тебе верить. Но как вам удалось подменить новостные пилюли Галеацци и Смыглы? Смыгла ведь тоже был вашим неявным агентом?
– Конечно. Но больше я тебе ничего не могу сказать. Ты уже знаешь достаточно, чтобы понять детали.
– Один, последний вопрос!
– Так и быть, – нехотя согласилась Ресту‑Влайя.
– Я… я тоже ваш неявный агент?
– Сделай себе анализ крови – и узнаешь.
Ответ, достойный начальника Бюро‑9. Она здорово повзрослела за эти годы. Из заводной девчонки‑скаута превратилась в настоящую дьяволицу.
Впрочем, а кем был я сам? Вот то‑то.
В дальнем углу неожиданно громко хрустнули скомканные листы, которыми я вытирал черную пыль. Замечательная бумага не хотела держать приданную ей Искандером‑вандалом уродливую форму. Она расправлялась из последних сопроматовских сил.
Чуткая Ресту‑Влайя обернулась на звук, крутнувшись вместе с креслом.
Что‑то ее заинтересовало. Она встала и, похоже, решила разглядеть «хру‑стя‑щие ли‑сты» поближе.
Я не стал говорить банальные фразы вроде «это всего лишь бумага» или «оставь ты этот мусор».
Я смаковал каждое мгновение отсрочки.
С вражеским вирусом в крови или без него, с плохими идеями или совсем без идей, я обречен продолжать переговоры. Ведь это последняя линия обороны, которую еще удерживает Сверхчеловечество.
Что предложить тойлангам в обмен на мир во языцех? Какую последнюю рубаху символически сжечь, чтобы владетели пространства испытали свое треклятое наслаждение мщением?
Ресту‑Влайя подобрала листы, на ходу разгладила их и вернулась в кресло.
– Что это такое?
– Всего лишь бумага.
– Не всего лишь. Ты можешь объяснить, что на ней изображено?
Она положила листы передо мной на стол.
Факсимиле листов из старинных рукописных книг. Рамы из спиральных и плетеных узоров, внутри – пучеглазые люди с книгами в руках. На одном из листов было нарисовано Распятие.
Подписей под иллюстрациями не было. Только номера.
– Здесь, на кресте – Иисус Христос, основатель одной из земных религий. Остальных не знаю.
– Кто это рисовал? Люди?
– Разумеется!
– Вот как. – Если не интонация (эмулятор по‑прежнему однообразно рявкал), то сама структура фразы была новой. Я бы сказал – ревнивой.
– Откуда эти листы? Отсюда? – спросила Ресту‑Влайя, указывая на книгу, лежавшую на полу особняком от других.
– Кажется, да.
Она подняла толстый вишнево‑красный том, открыла его, полистала.
– Он написан не на Языке.
Я пригляделся к обложке. Книга называлась «Hiberno‑Saxon Art of Book Illumination». Английская, стало быть. А что такое «гиберно‑саксон»? Бог весть…
– Да, эту книгу издали не меньше пятисот лет назад. По нашим меркам она достаточно ценная. Но, конечно, не такая ценная, как те уникальные рукописи, страницы из которых в ней воспроизведены.
– Не поняла. Изображения вашего религиозного лидера – они не создавались специально для этой книги?
– Разумеется, нет. Та книга, которую ты держишь, отпечатана в типографии. В количестве нескольких тысяч экземпляров. А иллюстрации, которые помещены на ее страницах, были созданы давным‑давно в одном экземпляре. Им, наверное, две тысячи наших, земных лет. Тогда на Земле не было типографий. Книги писали вручную. И снабжали картинками – тоже нарисованными вручную. Каждая такая книга уникальна.
– Эти рукописные книги сохранились?
– Большинство погибло. Но некоторые сохранились, конечно. Иначе что было бы изучать нашим ученым и тиражировать нашим типографиям пятьсот лет назад?
– А сейчас вы этим не занимаетесь?
– Как тебе сказать… Есть чудаки, которые занимаются. Их, наверное, человек сто на все Сверхчеловечество.
– Вы больше не рисуете так? – Она показала мне книжный разворот, где слева был расположен текст, а справа – прямоугольник без текста, заполненный разноцветным головоломным узором. Я сравнил его с декоративным обрамлением поэмы, которую показывала мне Ресту‑Влайя, и не без злорадства пришел к выводу, что безвестный земной мастер накручивал завитки по меньшей мере не хуже.
Я заинтересовался иллюстрацией. Нашел в книге ссылку. Английский похож на Язык, поэтому худо‑бедно мне удалось прочесть:
«Ковровая страница из Личфилдского Евангелия. Середина восьмого века. Раньше книга хранилась в Личфилдском соборе, теперь – в Британском музее».
– Искандер, ты не ответил. У вас есть люди, которые умеют так рисовать?
– Не уверен. По‑моему, этому сейчас нигде не учат. Ты видела барельеф на башне нашего посольства?
– Уродство.
– Кажется, в последние века только это и считается красивым. Этому – учат. Другому вряд ли.
– У вас звездолеты красивые, – неожиданно признала Ресту‑Влайя. – А постройки никуда не годятся.
– Не буду спорить.
– Так, искусство у вас все‑таки раньше было. А несколько веков назад закончилось. Остались только звездолеты и башни с барельефами. Я правильно понимаю?
Она была не на все сто процентов права. Но на девяносто девять – уж точно. Один процент не стоил спора.
– Правильно. Искусство умерло, осталась одна только история искусства.
– А как так могло случиться?
– Никогда над этим не думал.
– Кажется, я знаю! – обрадовалась Ресту‑Влайя, не думая ни секунды. – Ваши органы общественного контроля ужесточили правила для тех, кто хотел заниматься искусством. И ваш аналог Испытата стало получить практически невозможно! Мы тоже полтора столетия назад сталкивались с этой проблемой. На испытаниях погибали три из каждых четырех соискателей. Если бы Единое Управление Пространства не упростило процедуру…
– Постой, постой. Ты остроумна, но ты не угадала. Тебе, наверное, будет это странно слышать, но любым искусством у нас может заниматься кто угодно. Для этого не требуется особых удостоверений.
– Не может быть!
– Уж поверь.
– Но ведь вашим воинам, например, удостоверения требуются?
– Обязательно. И инженерам. И пилотам. И много кому еще. Но писатели, поэты и художники у нас почти никогда не проходили официальных испытаний. Была эпоха, когда в некоторых странах существовали учебные заведения, которые после очень легких по вашим меркам испытаний выдавали удостоверения писателей или художников. Но мне неизвестно, чтобы это принесло заметные результаты. Наоборот, в ту эпоху и начался закат наших искусств.
– Выходит, дело не в строгости законов, а в избыточном попустительстве лентяям и проходимцам?
– А вот это может быть.
– И все‑таки дело не только в попустительстве. Если бы у нас отменили закон об Испытате, стихосложением занялись бы сотни и тысячи самовлюбленных болванов. Но это не отменило бы моего, например, выбора. Я все равно занималась бы каллиграфией, преумножала прекрасное и прославляла свой род. И десятки других одаренных тойлангов тоже. Лжетворчество болванов было бы посрамлено. Им пришлось бы от стыда съесть красного носача и подохнуть!
– Я думаю, ты слишком хорошего мнения о болванах, – деликатно возразил я. – Может, у вас они такие сознательные и стыдливые, но у нас ими набиты все новостные каналы, рекламные агентства и дизайнерские фирмы. Увы, никто из них не ест красных носачей и тем более не спешит подохнуть.
Мою иронию она не оценила.
– Это не важно – пусть живут, если им честь не дорога. Но я все равно не понимаю, почему ваше Сверх‑че‑ло‑ве‑че‑ство умудряется жить. Ты позволишь – я немного подумаю?
– Сделай одолжение.
Ресту‑Влайя погрузилась в медитативное похрюкивание.
Я, за неимением лучшего, листал «Hiberno‑Saxon Art of Book Illumination».
Седьмой век… Восьмой… Десятый…
«Книга Катах»… «Келлская Книга»… «Псалтырь Этельстана»…
Тринадцатый век…
«Book of Deer»… Что такое Deer? В Языке я не нашел аналогий.
Странные, чужие, порою кажущиеся неуверенными, но при ближайшем рассмотрении гипнотически чарующие линии, волшебная цветовая гамма…
Мне стало вдруг неловко, что в качестве тряпочки для пыли я использовал страницы из этого фолианта – они не заслуживали подобного обращения. Уж лучше бы употребил рукав своего парадного кителя!
– Я все обдумала, – сказала Ресту‑Влайя. – Послушай историю.
– Слушаю.
– Раньше мы считали, что у вас вообще нет искусств, кроме технологии. Все наши трофеи свидетельствовали об этом. Разговоры с немногими пленными землянами тоже подводили к мысли, что ваша цивилизация украшает только упаковки для продуктов питания. Самые прозорливые из нас понимали, что видимая картина – ложная. Они учили, что где‑то в недрах вашей цивилизации существуют тайные общества посвященных, для которых поэзия, живопись и каллиграфия составляют высший смысл жизни. Ведь сказано: «Бесперая рыба не летает». А каллиграфы клана Кнуд‑ше давно открыли, что четвертое орнаментальное преобразование этой премудрости дает «Цивилизация мертва без культуры»…
(Тут Ресту‑Влайя полезла в дебри профессиональной терминологии, и я не могу ручаться, что понимал ее лучше, чем положено бригадному генералу.)
– …В то время как сказано: «Голова – на шее, воздушный крокодил – на привязи», что каллиграфически может быть разрешено как «Искусство – душа культуры». Сопряжение премудростей показывает, что разумная раса без искусства либо вымрет, либо превратится в неразумную. Вы разумны и впечатления вымирающих не производите. Это все потому, что вы спрятали свою душу очень далеко. Большинство из вас о ней даже не подозревают, но душа у вашей культуры есть, она существует .
Ресту‑Влайя наклонилась вперед и положила ладонь на раскрытую книгу.
– Вот ваша душа.
– Видишь, не все у нас так плохо. – Я сказал это не без гордости за Сверхчеловечество.
– Все у вас было  не так плохо. Но теперь мы насладимся мщением, брига‑ден‑гене‑рал Эффендишах.

6
В День Кометы счастлив каждый

Мы с полковником Дурново везли мир Сверхчеловечеству.
Практичные тойланги, оказывается, пощадили крейсер «Аль‑Тарик». Раскрошив на нем установки тяжелого вооружения и антенную башню, они взяли его на абордаж. Наши звездолетчики почти не сопротивлялись – приказ на уничтожение Кометы казался абсурдным, никто не хотел умирать после того, как блок‑крепости бесславно проиграли сражение за Солнечную систему.
Могущественные родственники Ресту‑Влайи от лица правительства связались со Ставкой и предупредили, что массовый геноцид землян отложен, а дипломатическая миссия бригадного генерала Эффендишаха возвращается на борту «Аль‑Тарика». Крейсером управлял наш, земной экипаж под контролем тойлангской призовой партии.
С Джакомо Галеацци перед нашим отъездом из посольства случился очередной припадок. Ресту‑Влайя категорически настояла на том, чтобы оставить берсальера на Эрруаке.
«У него начался неуправляемый распад личности под воздействием нашего гипервируса, – сказала она. – Мы ожидали чего‑то подобного. Ваша медицина не справится. Его и капитана Смыглу мы запросили на Эрруак именно для того, чтобы вылечить. Мы испытываем этические неудобства из‑за того, что человек, открывший для нас двери в Солнечную систему, может умереть».
Берсальер, откровенно говоря, был мне глубоко безразличен. Куда больше я беспокоился за судьбу мирного договора, который еще предстояло утвердить в Ставке.
Петр‑Василий, прочитав предварительный текст соглашения, долго хохотал. А потом предрек, что история накажет тойлангов за политическую близорукость. Следующую войну, которая случится еще на нашей памяти, Сверхчеловечество точно выиграет. По его мнению, адмиралы должны были подписать такой мирный договор без колебаний.
Я оптимизма Петра‑Василия не разделял, но спорить не спешил, тем более что полковник тему мирного договора считал закрытой. Единственное, что занимало праздный ум Петра‑Василия, – это диверсии, проведенные Галеацци и Смыглой против «Пояса Аваллона».
Крейсер уже вынырнул из пространства Аль‑Фараби и сближался с «Кавуром», когда Дурново снова завел разговор на эту тему.
– Знаешь, Искандер, у меня все равно в голове не укладывается, как тойланги могли провернуть такую операцию. Вот, например, подмена новостных пилюль Галеацци и Смыглы. Это же совершенно невероятное дело!
– Мне бы твои проблемы.
– Но ты же разведчик, тебе должно быть интересно!
– Да что тут интересного? Раз провернули – значит смогли. Смирись с фактами.
– Тебя после разговора с этим орденоносным чудовищем как подменили.
– Она не чудовище. Просто инопланетянин.
– Скажи честно: ты тоже вражеским гипервирусом накачан?
– Да нет же! Я в корабельном госпитале проверился. Первым делом.
– Ну так поговори со мной как офицер с офицером! А то ты все время молчишь и улыбаешься с таким загадочным видом, будто вчера потерял с Ресту‑Влайей девственность, а завтра намерен на ней жениться!
– В чем‑то ты прав, – ответил я.
Выражение лица Петра‑Василия свидетельствовало, что я хватил лишку.
– Хорошо, хорошо, признаю: шутка неудачная. Скажи, для тебя действительно важно знать мое мнение насчет новостных пилюль?
– Да.
– В таком случае как офицер офицеру тебе напоминаю, что новостные пилюли – это не голландский сыр и не салат с креветками. Это не продукт питания, а препарат, который можно получить синтетически, по заданной формуле – пусть и очень вычурной. Точно так же, как и вакцину универсального фага, анальгин и синтетическое пиво.
– Да неужели? – саркастически спросил полковник. – Вот спасибо, вот объяснил.
– Ты же ими не пользуешься, может, не знал. Так вот, до позавчерашнего дня наши сети нелинейной и обычной связи прокачивали через себя, помимо сотен квинтобайтов прочего мусора, формулы свежих новостных пилюль для миллионов подписчиков. В частности, все боевые и вспомогательные единицы нашего флота, а равно армейские медчасти, эти формулы получали. На основании принятых инфопакетов химические реакторы, установленные в медчастях и буфетах, синтезировали по запросу каждого абонента конкретный набор пилюль – в соответствии с данными о подписчике.
– Само собой разумеется.
– А теперь подумай, сколько ретрансляторов и подстанций в наших сетях связи? Особенно обычных, линейных? Тысячи! А сколько из этих ретрансляторов в силу тех или иных причин было уничтожено в результате диверсионных действий тойлангов за последние полтора года?
– Не знаю. Два. Может, три.
– Сразу видно, что ты никогда не служил ни в разведке, ни в войсках связи. Ты не знаешь, что, например, спецтранспорты «Парацельс» и «Гиппократ» были не только госпитальными кораблями, но и крупными узлами связи эскадренного звена. Даже я, сидя на «Бетховене» и зная о ходе войны далеко не все, насчитал три десятка крупных диверсий именно против элементов наших сетей связи и управления. Большинство из них показались мне – и Ставке, думаю, тоже – бессмысленными, самоубийственными акциями. Проводились они обычно без увязки с оперативной активностью тойлангской армии. Будто бы от нечего делать, как геройство ради геройства. Я думал – младшие отпрыски аристократических семейств стараются выслужиться, чтобы получить свой личный звездолет и мешок поэтических свитков.
– Ну‑ну, а на самом деле?
– А на самом деле, как я полагаю теперь, уничтожение наших объектов было лишь прикрытием. Реальная цель операций – искажение передаваемой через наши сети информации. Причем не военной, а как раз гражданской – за которой ни контрразведка, ни внутренняя безопасность почти не следят. Тойланги очень технично захватывали объект, подменяли один‑единственный информационный пакет и какое‑то время – насколько могли – не препятствовали работе ретранслятора. Потом взрывали все, жертвуя и собой, и своими десантно‑штурмовыми катерами, и если надо – рейдером.
– И этот один‑единственный информационный пакет внедрял модифицированные гипервирусы в пилюли Галеацци и Смыглы? Мне уж легче поверить, что подобным образом тойланги могли внедрить гипервирусы во все новостные пилюли, синтезированные на борту определенного корабля, чем выслать его адресно, одному наперед известному человеку!
– Я не обещал сообщить истину в последней инстанции. Мне она неизвестна так же, как и тебе. Я лишь делюсь с тобой своими соображениями. Вот тебе еще одно, последнее. Из‑за того, что каждая рота берсальеров имеет свой собственный борт приписки, число абонентов НС‑новостей на каждом рейдовом транспорте невелико. Кроме того, состав этих абонентов фиксирован. Где бы рейдовый транспорт ни находился, он попадает в какую‑то строго определенную «соту» покрытия наших ретрансляторов. Средствами технической разведки тойланги отслеживали местоположение транспорта Джакомо Галеацци и адресно долбали его искаженными инфопакетами, захватывая каждый раз именно конечный ретранслятор, то есть один из объектов, отвечающих за нужную «соту».
– Громоздко.
– Конечно. К тому же эту гипотезу невозможно проверить, не сравнив график боевой активности рейдового транспорта, на котором служил Галеацци, с местами проведения диверсий. Поэтому я предлагаю…
Мои речи были прерваны тойлангами в биомасках, которые пришли уведомить, что «Кавур» уже совсем близко, катер готов и пора пошевеливать ластами.
– Поздравляю вас с Днем Кометы, человеки, – сказал их командир.
– В День Кометы счастлив каждый, – учтиво ответил я.

Поскольку верховный главнокомандующий остался на Земле, а главком флота вторжения поспешил застрелиться, председательствовал лучший из худших, старший из младших: адмирал Пирон. В сопредседателях были начальник Бюро‑9 генерал‑лейтенант Глеб Роньшин и контр‑адмирал Алонсо ар Овьедо де Мицар.
Сесть нам с Петром‑Василием не предложили.
Происходящее походило на военно‑полевой суд. Поэтому и тройку заседателей не чем иным, кроме как трибуналом, назвать было нельзя.
– Докладывайте, – милостиво повелел Пирон.
– Я полагаю, господа, вам следовало бы первым делом ознакомиться с условиями мирного договора.
– Адмирал Пирон ясно сказал: докладывайте, – с нажимом сказал Роньшин. – Договор обождет.
Я был уверен в обратном. Договор ждать не мог. Каждая минута промедления означала сотни, если не тысячи самоубийств на Земле, деволюцию беспорядка в хаос, разрастание страха в ужас – разрушительный, сводящий с ума.
Но ссориться с этими тираннозаврами не стоило. По крайней мере прежде времени.
В сорок минут я уложился. Включая историю возвышения рода финь‑Рэхан финь‑Цвэр и обстоятельное объяснение, почему нужно немедленно  конфисковать все инъекторы и опечатать корабельные синтезаторы.
В трибунале качали головами и хмурились.
– Вам есть что добавить, полковник Дурново?
– Могу лишь засвидетельствовать, что деятельность нашей дипломатической миссии на Эрруаке изложена бригадным генералом Эффендишахом достоверно и в полном объеме.
– Итак, Галеацци и Смыгла оказались вражескими агентами, – констатировал Алонсо ар Овьедо, выразительно поглядев на Роньшина. – Мы так и поняли, стоило нам поглядеть в присланный тойлангами список членов посольства.
– Не агентами, Алонсо. А марионетками, действовавшими во вред Сверхчеловечеству помимо собственной воли.
– Эффендишах, соблюдайте субординацию! – рявкнул Пирон, сверкнув глазами.
– Слушаюсь, господин адмирал. Осмелюсь напомнить, что нам желательно заняться мирным договором.
– Давайте сюда ваш договор.
Я положил на стол перед ними лист гербовой бумаги.
– Здесь перечислены условия тойлангов. Мы должны их принять. После того, как вы их одобрите, нужно будет составить полный текст договора по согласованным нормам нашего и тойлангского права.
– Если  мы их одобрим, – поправил меня Роньшин.
Я промолчал. Если вы такие умные и смелые, господа, почему бы вам самим не отправиться на Эрруак? Похамить, поторговаться, поугрожать?
– Что за чушь? Я не понимаю первого пункта, – возмутился Пирон. – Эффендишах, поясните.
С моей точки зрения, пояснять там было совершенно нечего. А доносить до трибунала тойлангскую премудрость «искусство – душа культуры» и свои сопутствующие соображения я считал не только излишним, но и вредным.
Лучшим комментарием я нашел повтор. Может, со второго раза до Пирона дойдет. Я процитировал по памяти:
– «Народ Земли обязуется выдать все содержимое библиотечных, университетских, музейных хранилищ, а именно: рукописные книги с иллюстрациями, рукописные книги без иллюстраций, предметы пластических искусств, предметы скульптуры и живописи. То же относится и к частным собраниям. Выдачу производить в соответствии с описью, которая будет составлена отдельной комиссией управителей пространства на основании изучения каталогов, которые должны быть представлены в первую очередь как жест доброй воли народа Земли».
– Это я сам вижу! – Пирон побагровел. – Но что стоит за этим требованием?! Чем вы там занимались, Эффендишах?!
– Дипломатией, господин адмирал. Пункт первый – главное условие тойлангов. Их интересуют наши древние искусства.
– Какие искусства?!
– В первую очередь книжная миниатюра и каллиграфия, но также резьба по дереву и кости, ювелирные изделия, скульптура и живопись.
– Они имеют какое‑то военное значение? – Пирон в растерянности обратился к Роньшину.
Тот покачал головой:
– Сомневаюсь. Старинные ювелирные изделия содержат некоторое количество золота и серебра, которые можно использовать в качестве сырья для конверсии в тяжелые радиоактивные элементы. Но энергетически это совершенно нерентабельно.
– Хм… странно… Хранилища музеев и библиотек… Эти мусорки… Что ж, пусть забирают. Если все пункты такие же, как этот… – Пирон мечтательно улыбнулся и продолжил чтение.
«Я знал, что первый пункт нареканий не вызовет», – хотел сказать я, но сдержался.
К разочарованию адмирала, дальше были изложены требования вполне вменяемые и для военных малоприятные. Вывод наших войск из всех оккупированных колоний. Выдача всех пленных (взамен тойланги, разумеется, возвращали наших). Уничтожение боевых кораблей последних трех поколений и передача тойлангам всех гражданских судов межзвездного класса.
Условия как условия. Реалистические. Если исключить из них первый пункт, то из всего перечисленного лично мне казалось опасным только требование насчет гражданских звездолетов. Выходило, что наши колонии на долгие годы окажутся отрезаны друг от друга и от Земли. Но цивилизацию гиши, например, тойланги уничтожили полностью . Так что следовало признать, что мы легко отделались. Если б не эти «гиберно‑саксонские» манускрипты, которые не шли у меня из головы, душа моя была бы совершенно спокойна.
– Я так и думал. – Пирон поднял на меня тяжелый взгляд. – Эффендишах, как вы смели принимать такие условия? Как вы могли позволить тойлангам так унизить Сверхчеловечество в вашем лице?
Адмирал не кричал, о нет. Он шипел.
– Вы же разведчик, более того – вы активант. Под видом посольства вам удалось проникнуть в самое сердце вражеского стана. Право слово, лучшее, что вы могли сделать, получив такие условия, это использовать кольцо‑катализатор. Уничтожить охрану, взять в заложницы эту вашу аристократку, направиться прямиком в Единое Управление Пространства… Испепелить высшие органы государственной власти… И кто знает: возможно, ошеломленные вашим натиском тойланги не смогли бы, просто не успели бы связаться со своим флотом в Солнечной системе. Вы имели шанс симметрично повторить то, что удалось вражеским агентам сделать с «Поясом Аваллона»!
Тут даже Роньшин не вытерпел.
– Адмирал, мы все это моделировали. Много раз. Подобная операция утопична. У тойлангов все сети управления не иерархические, а распределенные. Чтобы их дезорганизовать, нужна рота активантов, причем заброшенных одновременно в сорок–пятьдесят точек.
– Так вы предлагаете принять эти условия?!
– Я этого не говорил.
– А вы что думаете, контр‑адмирал?
– Я полагаю, тойлангов надо как следует проучить. Основываясь на исходном плане вторжения в систему Франгарн.
«Тираннозавры обнажают клыки», – подумал я, погружая руку в карман. Предохранительная мембрана из кольца‑катализатора была мною предусмотрительно выломана.
Сочтя мое угрюмое молчание за проявление овладевшей мною апатии, Петр‑Василий сделал шаг вперед. Он кричал – яростно и самозабвенно:
– Господа, не делайте ошибки! Это же миллиарды жертв! Только на Земле в крупных городах за первые минуты погибнет восемьсот миллионов человек! Ради чего?!
Роньшин, Пирон и Алонсо ар Овьедо молча переглянулись. Обменялись короткими заговорщическими кивками. Тотчас же в зал для оперативных совещаний хлынули берсальеры.
– Полковник Дурново и бригадный генерал Эффендишах! Вы арестованы по обвинению в измене интересам Сверхчеловечества. Лейтенант, заберите оружие у арестованных.
Нет, господа, так дело не пойдет.
Мой указующий перст прошел сквозь кольцо‑детонатор.
Мир взорвался.
На самом деле взорвался я – моя линейная оболочка, одежда и воздух на головой. Вспыхнули и исчезли многие значимые, но, хотелось надеяться, не коренные  фрагменты моей личности.
Я утратил вес, осязание, обоняние, слух. Мгновенно забыл, какого я пола. Я напрочь лишился представлений о пище, питье, сексе. Я превратился в свет, и зрение мое, функционирующее не благодаря глазам (их не было у меня), а невесть как, поначалу воспринимало лишь оранжево‑алый кольцевой поток, которым был я сам.
Я мерцал на границе обыденного мира и пространства Аль‑Фараби.
Я стал ифритом.
Искандер Эффендишах. Кто это?
Семью девять – шестьдесят четыре.
Неверно. Семью девять – шестьдесят три.
Я забыл таблицу умножения, но обнаружил, что могу мгновенно сложить семь девяток, представив числа в виде палочек, а потом пересчитав все палочки. Так, кажется, учат сложению пятилетних детей.
А 17896 умножить на 908?
Будет 16249568.
Таков был первый шаг теста Тикканена, который каждого активанта заставляли выучить наизусть, а потом повторно загоняли в глубь сознания под гипнозом. Тест был предназначен для того, чтобы снизить вероятность полного распада личности активанта. Его рекомендовалось прогнать сразу после перехода в «горячий» режим.
Тест Тикканена выстроен так, чтобы вернуть активанта, стремительно проваливающегося в пучины самосозерцания, к восприятию линейного мира и пробудить по отношению к нему минимальное любопытство. Наиболее универсальными объектами линейного мира Тикканен, как и все математики, считал числа и геометрические фигуры, а потому тест взывал по преимуществу к алгебре и общим формам восприятия пространства.
Кому‑то тест помогал, кому‑то – нет, но сам факт того, что я о нем помнил, меня обнадежил.
Труднее всего дался предпоследний шаг теста: «Что больше – галактика или сфера радиусом один метр?» Мучительно долго я вспоминал, что такое галактика и что значит «больше».
Может, у меня личность крепкая, а может, тест был и впрямь хорош, но вскоре я вспомнил, кто такой Искандер Эффендишах. Это повлекло за собой целый обвал больших и маленьких открытий. Кто я, где я, зачем я – и так далее.
Через секунду я уже открыл глаза. Выражаясь точнее, я позволил человеческой матрице проявиться и сформировать временное тело с необходимыми атрибутами.
Вероятно, я отсутствовал совсем недолго, а моя активация была достаточно эффектна, чтобы удержать всех в зале если не из страха, то по крайней мере из любопытства.
Я видел все в зловещей красной гамме, но вполне отчетливо.
Берсальеры сгрудились перед членами трибунала, держа «Гочи» на изготовку. Дурново лежал на полу между мной и берсальерами, закрыв голову руками.
Пирон что‑то говорил, но слух у меня еще не успел наладиться. Слова я слышал, но смысл от меня ускользал.
Чем адмирал угрожает и к чему призывает, уже не имело ни малейшего значения. Как и соображения других членов трибунала. Поскольку в тот момент я располагал абсолютной властью над их жизнями. Они же, стреляя в меня из «Гочей», добились бы только сильного пожара в замкнутом помещении.
Когда я заговорил, мой голос перекрыл словоизлияния Пирона, как рев водопада – шелест травы.
– На ближайшие несколько суток верховная законодательная и исполнительная власть переходит в руки Временного Правительства. Глава кабинета – Искандер Эффендишах. Министр иностранных дел – Искандер Эффендишах. Военный министр – Искандер Эффендишах. Министр внутренних дел – Искандер Эффендишах. Палач – Искандер Эффендишах. Хранитель печати и подписи главы кабинета – Петр‑Василий Дурново. У вас, господа, есть выбор: войти в аппарат правительства на правах пресс‑секретарей либо вас вынесут отсюда вперед ногами.

7
Стыдно! Прошло двадцать лет, а ты все поешь песни

Когда я смотрю на себя в зеркало, мне трудно поверить, что в этом человеке жило и умерло без особых мучений столько личностей. Несколько первых – детей и подростков – я помню совсем плохо, поэтому веду отсчет с двадцати лет.
Искандер‑1 был убит ревностью и скончался в собственной постели за семнадцать лет до войны.
Искандер‑2 погиб под Свинцовым Солнцем, когда шел среди дымящихся трупов заклятых врагов человечества. Враги называли себя «тойе ландж», что на их языке означало «владетели пространства». То были первые серьезные бои, мы по ошибке взорвали пассажирский поезд и ждали решения командования, добивать ли раненых тойлангов в целях сохранения секретности или бросить все как есть и убираться в горы.
Обезоруженного Искандера‑3 замучила Ресту‑Влайя на Утесе.
Искандер‑4 обнаружен мертвым на ходовом мостике мобил‑дока «Бетховен».
Спасая Землю, Искандер‑5 надел кольцо‑катализатор и был поглощен без остатка пространством Аль‑Фараби.
Искандер‑6 прожил меньше других – сто семнадцать часов. Он умер в тот миг, когда его тело вернулось в «холодный» режим и, вместо того, чтобы вспыхнуть свечкой, попросило ящик «Клико».
Искандер‑7 – подозрительный мутант. Он живет уже четверть века. То ли эта, седьмая, личность утратила остатки чувствительности, то ли все дело в новой работе.
Сегодня утром ко мне заходил гость.
Он стоял на пороге. Совершенно лысый, пронзительно голубоглазый. Лицо его имело цвет сильно загущенного мукой вишневого супа – именно такая краска у мастеров Школы Рейхенау считалась телесной. В прекрасной стране Германии в десятом веке от Рождества Христова.
– Могу я видеть Искандера Эффендишаха?
Его акцент был ужасен настолько, что у меня опускаются руки: я просто не могу его передать.
– Он перед вами.
Даже слабого намека на улыбку я от него не дождался. Вообще мимика у него была как у тойланга. Отсутствующая.
– Вы не узнали меня, но и я не узнаю вас, – сказал гость. – В данном случае симметрия утешает.
– С кем имею?.. Джакомо!
– Позволите зайти?
– Конечно… Заходи! Но как?! Мы же получали официальные извинения от тойлангов! Лечили, да не вылечили! Необратимый распад центральной нервной системы!
– Но тело, как видите, они согласились выдать для погребения только сейчас.
Я расхохотался:
– Брось ты эти церемонии, давай на «ты»!
– Честно говоря, я ошеломлен вашим дружелюбием. У меня были опасения, что вы задушите меня голыми руками.
– Почему?
– И вы еще спрашиваете? Да я сам наложил на себя руки, когда Ресту‑Влайя мне все объяснила. Как у меня расщеплялось сознание и я в свободное от службы время мастерил часовые мины для координационного центра «Пояса Аваллона». А потом снова заступал на дежурство и как ни в чем не бывало охранял то, что сам потом же и взорвал! Проклятая тойлангская медицина… Они мне нарастили сожженные легкие быстрее, чем я успел умереть. И нейроны наращивали, поштучно. Потому что я, по их мнению, нечто среднее между невинной жертвой войны и тойлангским национальным героем. Значит, на Земле я должен считаться преступником номер один.
– Джакомо, я в таком случае должен бы считаться преступником номер ноль. Ведь из‑за общения со мной Ресту‑Влайя прониклась мыслью, что технология новостных пилюль может стать троянским конем нашей обороны.
– Каким конем?
– Извини, я освоил после войны много слов, которым нас в школе не учили. Изъясняюсь порой слишком туманно.
– Ничего. Слова непонятны, мысль ясна…
«Говорит как заправский тойланг!»
– Искандер, я скажу вам… скажу тебе… кое‑что неожиданное. Может, в каком‑то смысле ты будешь разочарован.
– Ну?
– Никакой революции в планах тойлангов встреча Ресту‑Влайи с тобой на самом деле не произвела. К моменту сражения за Утес фамилия Кнуд‑ше уже полтора года возилась с нашими новостными пилюлями и собирала данные по НС‑вещанию. Вот что Ресту‑Влайя действительно сделала – это привлекла к тематике внимание своего рода. «Топоры и Лотосы» напали на плавающий замок конкурентов и выкрали не только документацию, но и работавших там ученых. Кроме этого, они устроили несчастный случай с экипажем, перевозившим несколько ключевых персон Кнуд‑ше. После чего, разумеется, дела у «Топоров и Лотосов» пошли в гору.
– Ты уверен, что все было именно так?
– Я проторчал на Эрруаке столько, что в некоторых семействах меня держат за урожденного тойланга и дарят по праздникам воздушных крокодилов. Мне этой историей недоброжелатели Ресту‑Влайи и ее всемогущего супруга все уши прожужжали.
Если бы я услышал это в первые годы послевоенной депрессии, Искандер‑7 отдал бы концы и заместился Искандером‑8.
А теперь что я почувствовал? Облегчение? Гора у меня с плеч свалилась?
Да ничего подобного.
– Джакомо, я действительно разочарован. Других сенсаций не привез?
– Честно говоря, я сам приехал за сенсациями. Ты знаешь, тойланги Сверхчеловечеством почти не интересуются…
– Человечеством, – поправил я.
– Что?
– После коллапса межзвездных сообщений и последовавшего за ним отделения большинства колоний было решено изменить название всемирного государства. Мы больше не Сверхчеловечество.
– Да, верно. Так вот о сенсациях. Тойлангская комиссия по культурной ликвидации и военному разоружению покинула Землю пять лет назад…
«Пять эрруакских  лет, но двадцать наших, – отметил я. – Недаром Галеацци получает в подарок воздушных крокодилов! Ему в пору называться Джакомо Кнуд‑ше».
– …И с тех пор владетели пространства не следили за человечеством, будучи уверены, что его ожидает медленное угасание. А ведь за эти годы, насколько я понимаю, человечество могло бы полностью восстановить боевой флот! Благо в мирном договоре не было ни одного пункта об ограничении послевоенного производства. И вот недавно Единое Управление решило все‑таки выслать миссию…
– Я знаю. Их принимали в Дели.
– Не только. Они побывали еще в Риме, Константинополе и Москве. Миссия вернулась с очень противоречивым отчетом. Согласно ему, угасания цивилизации не наблюдается. Люди повсеместно производят впечатление существ энергичных и довольных жизнью. И при этом у землян всего лишь сорок боевых звездолетов. Но это же мизер! Что вы делали все эти годы?! Чем занята промышленность? Что происходит? Я не понимаю…
– Это очень скучная тема, Джакомо. Хочешь чаю?
– Напомни… Это спиртной напиток?
– Нет. Горячий настой из листьев одноименного кустарника.
– Тогда не откажусь. Экзотика как‑никак.
– Сядем во дворе или прямо здесь?
– Лучше здесь. У вас жуткое солнце. Я от такого давно отвык.
Я разлил чай по пиалам.
– Искандер, что же все‑таки происходит?
– Джакомо, ты прибыл на Землю через интерзону конфедерации Трех Красных Гигантов?
– Да. Частный звездолет Кнуд‑ше довез меня до интерзоны, а там я пересел на лайнер до Дели.
– Но нашу расчетную карточку ты получил, конечно же, у своих друзей в Едином Управлении?
– Вот теперь узнаю бригадного генерала Эффендишаха. Что значит разведчик!
– Ну, это сообразил бы и ребенок. За место на лайнере ты мог расплатиться одной из внеземных универсальных валют. Скажем, плитками осмия. Но уже из Дели до Шираза ни за какой осмий не повезут. Тут нужны либо особые документы, которым у тебя взяться неоткуда, либо расчетная карточка нового образца. Которую могла тебе привезти только тойлангская миссия, вернувшаяся с Земли.
– Все верно.
– Ты прилетел навсегда? Или намерен вернуться к тойлангам?
Бывший берсальер замялся.
– Как тебе сказать… Если меня здесь задержат и захотят судить – я сочту это справедливым. Но если нет – предпочел бы вернуться. Мне с тойлангами уже проще, чем с людьми.
– Я этого ждал. Помнишь, Джакомо, старую инструкцию для военных? Насчет того, что земная история до двадцать второго века – секретна? Что ее нельзя обсуждать с представителями инопланетных рас?
– Как не помнить!
– Как ты понимаешь, это было сделано для того, чтобы не смущать инопланетян нашим мрачным прошлым. Мировыми войнами, геноцидом индейцев и славян, кровопролитными революциями. Возможно, ты никогда об этом не задумывался, но это стало также и одной из причин, по которым тойланги так долго не догадывались о существовании у человечества богатого культурного наследия.
– Верно. Ну и что?
– Так вот, сейчас действует принятый сразу после войны Закон о Возрождении. Он чем‑то подобен старой инструкции, только временные рамки его действия перенесены на послевоенный период. Закон запрещает комментировать для инопланетян происходящее на Земле. А ты, извини, скорее тойланг, нежели человек.
– Принимаю.
– Наши власти, я думаю, не будут чинить тебе препятствий. Можешь посетить любые города на Земле, можешь смотреть наши новости, тебя даже пустят на территорию военных объектов. Но что на самом деле здесь происходит – извини, никто тебе не объяснит. Придется обождать до следующего Дня Кометы.

Гость ушел. Я сполоснул пиалы, подставил ладони струе горячего воздуха из сушки, вернулся в мастерскую.
На краях огромного стола в беспорядке громоздилось множество альбомов и книг. Большая часть из них была недавно переведенными на Язык переизданиями пяти‑, шести– и семивековой давности. Было там среди прочих и «Ирландско‑англосаксонское искусство книжной иллюминации» – то самое, которое навело Ресту‑Влайю на первый пункт мирного договора между тойлангами и Сверхчеловечеством.
Попадались книги и на старых национальных языках. Благодаря превосходному кибертранслятору производства бывших «Объединенных Верфей» я не испытываю затруднений с переводом.
Кроме книг, на столе лежали батареи кисточек, деревянные коробочки с полуфабрикатами для приготовления различных красителей, ножички для зачистки перьев и специальных письменных палочек. Там же были и несколько переплетенных, но пустых пока пергаментных кодексов, как принято называть старинные рукописные книги.
В центре стола, накрытое стеклянным колпаком, лежало Личфилдское Евангелие.
Физически этот кодекс не имел ничего общего с оригинальным экземпляром, который был создан безымянным гением из числа нортумбрийских монахов в восьмом веке. Оригинал долгое время находился в библиотеке Личфилдского собора, в конце двадцать первого века был перевезен в подземные хранилища нового корпуса Британского музея, пролежал там еще шесть веков, а по условиям мирного договора был выдан владетелям пространства. Вместе с тысячами других бесценных манускриптов, с Келлской Книгой и Амиатинским Кодексом, с Бамбергским Апокалипсисом и Хлудовской Псалтырью тойлангский крейсер увез его на Эрруак. Там эти книги были сожжены в огромной печи из жаропрочного стекла перед толпами ликующих победителей. В других печах горели полотна старых голландских мастеров и плавились крылатые быки из Ниневии…
Мое  Личфилдское Евангелие было изготовлено в Тегеранском скриптории, основанном не без моего участия восемнадцать лет назад. Мне предстоял долгий, кропотливый труд по сличению этого рукотворного шедевра с великолепной факсимильной копией, которая была сделана по архивным слайдам согласно Закону о Возрождении.
Сам я пока что не могу претендовать на высокое звание скриптора, не говоря уже об иллюминаторе. И, возможно, уже не успею освоить это сложнейшее искусство настолько, чтобы получить собственную лицензию, если угодно – Испытат. Это прерогатива молодых и талантливых.
Но одиннадцать лет назад я все‑таки смог продемонстрировать компетентной комиссии Московской Академии Изящных Искусств (к слову, ровесницы Тегеранского скриптория) достаточный уровень познаний в палеографии и кодикологии, чтобы стать счастливым обладателем диплома эксперта. В прошлом месяце мы бурно отмечали с друзьями прием в основные фонды восстановленной Книги Катах, и вот теперь мне предстоит решать, будет ли этот список Личфилдского Евангелия переправлен вслед за Книгой Катах в тайные бункеры Антарктиды или пополнит огромные арсеналы выбракованных копий, которые можно использовать в учебных целях, но нельзя присовокупить к душе нашей культуры.
Но прежде чем приступить к экспертизе, мне требовалось войти в настроение. Я подозвал кибертранслятор, открыл русскую книгу «Искусство Раннего Средневековья» и, ткнув пальцем в заранее облюбованный абзац напротив цветной иллюстрации, потребовал:
– Читай.
«Но чемпионом в жанре ковровых листов следует признать, пожалуй, мастера Евангелия из Личфилда. Самобытная колористика листа, выполненного в невероятно изощренной технике, служит предметом восхищения со стороны искусствоведов. Геометрия узора продумана с немыслимой для периода становления англо‑ирландской традиции тщательностью, а ее воплощение, вероятно, потребовало от художника не одной недели кропотливой работы.
Подобно визуальным иллюзиям Эшера, личфилдский ковровый лист подразумевает как бы два слоя восприятия: на первом слое зритель видит в первую очередь крест, окруженный калейдоскопическим узором, на втором – обнаруживает, что каждый из фрагментов узора является самостоятельной картинкой, состоящей вовсе не из абстрактных геометрических форм, но из переплетающихся, взаимопроникающих, мастерски выписанных фигур птиц, зверей, змей…»

Харьков – Тегеран – Харьков
1999, 2003 г.

От автора

В молодости Оскар Уайльд написал пьесу из жизни русских нигилистов, где действовали персонажи Царь Иван, Принц Петрович, Алексей Иванасьевич, Полковник Котемкин и Профессор Марфа. Конечно, если бы молодой Уайльд отнесся к своей задаче более добросовестно (например, пожил несколько лет в Санкт‑Петербурге, изучил русский язык, читал русские книги), его образы России и русских не были бы столь комичны. Однако и совсем уж «русскими» они едва ли когда‑нибудь сделались бы.
Когда я начинал писать фантастику, я не знал об этой пьесе Уайльда. Но смутно чувствовал: писать повести о чужих (и подчас чуждых) культурах невероятно сложно. На каждом шагу тебя подстерегает опасность попасть впросак, наводнить книгу «Алексеями Иванасьевичами». В этом отношении фантастика являет собой благодатную территорию. Она предоставляет писателю возможность создать собственный мир со своей культурой и распоряжаться в нем по‑хозяйски, сосредоточиваясь при написании книги на самом важном – на героях, перипетиях сюжета, игре смыслов и драме чувств.
Мир, который я придумал, получил имя Сармонтазара. Позднее он дополнился Синим Алустралом и превратился в Круг Земель, но и я сам, и многие мои читатели со стажем чаще называем его по‑прежнему Сармонтазарой – по восточной половине Круга Земель, где происходит действие большинства моих книг.
Сармонтазара вобрала в себя многое из того, что я любил в культурах наших, земных: возвышенную страстность европейского средневековья, элегантный трагизм дальневосточных культур и пестрые магические энергии культур Мезоамерики. В этом мире боролись и любили мои герои, очень похожие на современных людей в главном, но непохожие в остальном. Именно в этом мире, мире Сармонтазары, разворачивается действие повести «Ничего святого». Ключевыми для ее понимания являются несколько слов, смысл которых понятен каждому, в ком жива душа. Это – верность и преданность, низость и подлость, отмщение и любовь. История о суровом наказании за обман и предательство вложена в уста ариварэ – существа из иного метафизического измерения, волею случая ставшего вначале свидетелем одной человеческой драмы, а впоследствии и вершителем судеб ее участников. Каждую фразу этой повести я, не скупясь, оплатил опытом своей жизни, и работа над ней заняла почти полгода.
«Ничего святого» я считаю лучшей своей повестью.

Ничего святого

Моему учителю Дю Ин Ю

Сначала у Лорчей была отвага.
Стоять спиной к гремящей волнами пропасти, с обломками мечей вместо полноценного оружия и во всю глотку орать наседающим врагам «не сдадимся!» – это было в их духе.
Потом отвага воинов Дома Лорчей вошла в поговорки и превратилась в доблесть.
Воспитанники учили мальчиков не меняться в лице, когда больно, и орать «не сдадимся!» как можно убедительней.
Мальчики вырастали настоящими вояками. Они знали, как подрезать сухожилие пленному, чтобы он мог идти, но не мог сбежать, в каком порядке отступать и что следует говорить, когда сзади горящий корабль союзников, а что – когда сзади свой брат с секирами наперевес.
Быть доблестным – значит быть немного актером.
Это когда делаешь вид, что почти не устал после суточной разведывательной вылазки. Или когда говоришь товарищу, истекающему кровью: «Гордость за подвиг сына высушит слезы твоей матери!» Это когда твоим воинам нет разницы – штурмовать замок или грабить обоз, – они сделают все с одинаково правильным выражением лица.
Но актерство приедается – вот в чем проблема. Не прошло и трехсот лет, как доблесть Лорчей превратилась в верность Лорчей.
Верность – это когда ты делаешь вид, что актерства вообще не существует, одна только искренность, отсюда и до горизонта. «Навеки», «никогда», «лучше смерть, чем предательство» – вот слова тех, кто избрал верность своим образом жизни.
Кому только не был верен Дом Лорчей!
Сначала Лорчи были верны своим принципам, потом – союзническому долгу. После – Империи и лично императору. Сотню лет спустя – Дому Гамелинов, а потом – их заклятому врагу, Дому Пелнов. Не говоря уже о верности идеалам мужества и отваги…
Когда Лорчи сделали верность своей профессией, у них появились деньги.
Оказалось, верным быть выгодно. Нужно только как следует выбирать, кому верить, всегда брать хороший задаток и не зевать. А вдруг для доверия больше нет оснований и пора хранить верность кому‑то другому?
Вместе с деньгами у Лорчей появились наемники.
Оказалось, что хваленой верности Лорчей можно научить кого угодно. Желательно, правда, чтобы этот кто угодно был физически вынослив и несентиментален.
Вместе с наемниками у Лорчей появилось свободное время. Они полюбили книги, хорошую посуду, цветущие деревья и духи.
Так Дом Лорчей стал самым утонченным и самым заносчивым Домом Синего Алустрала.
Даром что полы в хмурых замках Лорчей по традиции мели ритуальными метлами из настоящих человеческих волос. Как в те времена, когда Лорчи были отважны.

Однажды утром на рынке Сьёр, молодой аристократ из Дома Лорчей, увидел прокаженного.
На руках прокаженного не хватало пальцев, а на лице – носа.
И воняло от него отвратительно. Так сильно, что даже те прохожие, которые поначалу были не прочь подать калеке, через три шага по направлению к миске для подаяний отзывали свои благие намерения. Словно в рассеянности прятали они гроши обратно в кошельки и сворачивали в сторону.
У Сьёра охоты подавать не возникало никогда, а значит, изображать рассеянность ему было ни к чему. Он оставался таким же, как всегда: хищным, пружинистым и дерганым.
Сьёр зажал пальцами нос и, широко ступая, зашагал к своей цели – публичному дому с милым названием «Прикосновение».
В переулке на северной окраине города, где по традиции все «прикосновения» и «отдохновения» квартировали, путь Сьёру преградил бродяга, который спал прямо поперек дороги.
Через бродягу Сьёру пришлось переступить.
У лежащего были грязные сивые патлы и длинные желтые когти. От его платья несло рыбой – в нагрудном кармане лежала четверть копченой камбалы, которой он собирался отобедать.
Сьёра даже передернуло – так сильно от бродяги воняло. Даже сильней, чем недавно от прокаженного.
Запаха рыбы Сьёр вообще не переносил. Он напоминал ему о людях, которые зарабатывают рыбой на жизнь: о продавцах и перекупщиках на оптовом рынке, о раздельщиках тунцов и их малолетних, но уже по‑взрослому испорченных помощниках. А также о рыбаках, которые больше всех других равнодушны к вопросам гигиены: все равно, мол, шторм умоет и подмоет.
Выводы Сьёр сделал быстро.
Если бы не похоть, тягучая, наглая и безадресная, не шагал бы он через рыночную площадь, где прокаженные – как у себя дома. И в «Прикосновение» не пошел бы. В этом улье сладострастных воплей, в этом театре некрасивых чувств – пустых и, кстати, недешевых – делать ему было бы совершенно нечего, кабы не чувственная тоска.
И тут Сьёр понял: ему срочно нужна настоящая любовь. Тогда можно будет не ходить никуда, кроме нее.
Случилось так, что ходить Сьёр стал к своей родственнице Ливе, моей госпоже, моей любимой.

В ярко освещенной полуденным солнцем гостиной замка Сиагри‑Нир‑Феар, что в переводе с мертвого языка, на котором некогда говорили Лорчи доблестные и отважные, значит «Гнездо Бесстрашных», сидят три женщины.
Их зовут Лива, Зара и Велелена.
Они ни за что не собрались бы вместе, если бы не обычай Лорчей каждый десятый день объявлять сестринским. В Сестринский день, и это знает каждая женщина Лорчей, следует общаться со своими сестрами.
Сестры сидят вокруг лимонного дерева, которое растет в красивой глиняной кадке с облитыми глазурью боками. Кадка расписана знаменитым каллиграфом Лои.
Элегантные каракули Лои – дорогое удовольствие. Но заставить раскошелиться папашу Видига – отца всех трех сестер – Ливе было несложно. За шестьдесят лет папаша Видиг накупил столько знаменитых вещиц, что хватило бы на хорошую антикварную лавку.
Лимонное дерево тоже непростое. Скоро ему исполнится двести восемьдесят лет. Это – одна из реликвий Дома Лорчей.
У дерева есть даже собственное имя. Его зовут Глядика – потому что люди, которые впервые его видят, чаще всего произносят именно эти слова.
Уже более двенадцати лет Глядика не цветет и не плодоносит, хотя его удобряют и нежат по‑княжески. Разговаривать о том, как будет здорово, когда дерево зацветет, считается среди гостей Гнезда Бесстрашных хорошим тоном.
Впрочем, об этом сестры уже говорили. И теперь они болтают о слугах (то есть о нас). Болтает в основном Зара:
– Ливушка, радость моя, раз и навсегда заруби себе на носу – со слугами нужно строго. Ты еще молодая, жизни не знаешь… А я тебе скажу так: чем строже со слуги взыщешь, тем больше толку. Вон взять, к примеру, мою Иннану… Я ее всегда отмечала, обходилась с ней по‑человечески. И что? Какая мне благодарность? Волосы гребнем как драла, так и дерет… И грубит все время.
– Грубит? Ты серьезно?! – Велелена отрывается от вышивания.
– Грубит.
– И что она, хотелось бы знать, тебе говорит такого грубого?
– Ничего не говорит. Она же немая. Но знаешь, милая Велелена, есть люди, которые одним своим видом грубят. Одним выражением лица.
Славно сказано. На Зару, нестройную, немолодую сестру моей госпожи Ливы, иногда находят приступы умноговорения.
Впрочем, почему я назвал ее немолодой? Зара старше Ливы всего на шесть лет, хотя иногда кажется – на шестьдесят.
Когда Заре было двадцать три, как Ливе, она выглядела так же, как и сейчас, – картофельный нос, тесно обтянутое платьем складчатое пузо, нарисованные коричневым по бритому брови.
Мечта госпожи Зары: показать наконец старшему Рем Великолепный. Тайная мечта: быть изнасилованной. Уверен, последнему не сбыться никогда.
К Велелене я отношусь немного теплее.
Она в основном молчит и вышивает (сейчас вот украшает платок клубничиной, которую издали можно принять за сердце). В ее русых курчавых волосах и повадках нерожавшей самочки есть что‑то неоспоримое, примирительное.
Ее мечта: выйти замуж. Ее тайная мечта: выйти замуж.
– Какая‑то ты сегодня квелая, Ливушка. Приболела, что ли? – Зара внимательно смотрит на Ливу, которая только что покинула кресло и теперь, облокотившись на подоконник, сосредоточенно пьет крюшон с имбирем из серебряной пиалы. – Выглядишь как‑то неважно.
– У меня бессонница. Не выспалась, – отвечает Лива.
– Ах, заинька ты моя! – Зара взволнованно таращится. – Сон – это здоровье. Спать нужно обязательно! Кстати, есть одно средство…
Зара начинает рассказывать про средство, а я подливаю крюшона в пиалку Велелены, которая стоит на широкой ручке ее кресла. Велелена краем глаза следит за моими действиями – а вдруг пролью?
Напрасно!
Я ничего никогда не проливаю. Могу с балкона второго этажа наполнить доверху наперсток, стоящий на боку ручного оленя, что заснул среди пионов.
Могу сделать то же самое с закрытыми глазами.
То же самое – с оленем, скачущим среди пионов.
– Ты меня неправильно поняла, дорогая Зара, – говорит Лива, в волнении кусая губу. – У меня не все время бессонница. А только сегодня – как‑то жарко было, душно…
– Душно? Гм… Может, и впрямь душновато… Не заметила… Но все равно имей в виду: у меня есть на примете хороший лекарь. Такой знающий, заботливый! Недавно он вылечил моего супружника от вздутия живота. А когда у малышика резались зубки…
Пока Зара рассказывает про зубки, Велелена успевает опустошить пиалу и нашить на клубничный бок черные семечки.
Лива кивает, делает вид, что внимательно слушает. Но я‑то знаю, что она сейчас думает про Сьёра, который обещал после обеда «заскочить». И ждет не дождется, когда Велелена и Зара уберутся к такой‑то матери, благо Сестринский день подходит к концу.
«Господи! Десять дней без этих тупых куриц! Поверить не могу в свое счастье!» – выпалит Лива, когда я закрою двери за Зарой и Велеленой.
В закрывании дверей я тоже виртуоз. Когда я закрываю их, гости, которые хотят возвратиться поскорей, уверены, что хозяева дома будут ждать их, не находя себе места, пока не дождутся.
А желающие поскорей забыть о тех, кто остался за дверями, забывают о них тотчас же, стоит только сужающейся солнечной щели между створками истончиться до золотой нити.
– Да… Бессонница – это ужас что такое, – невпопад говорит Велелена, когда Зара заканчивает свой рассказ про зубки.
Зара смотрит на сестру недоуменно, Лива – с плохо скрываемым раздражением. В отличие от меня Лива предпочитает Велелене Зару. «Она хотя бы не такая дура», – говорит Лива.
Я же считаю, что дураки – это не такая напасть, как сволочи. А качества, которое делает сволочей сволочами – на нашем языке, языке ариварэ , оно называется довинои,  – в Заре больше, чем в Велелене.
О бессоннице сестры больше не говорили. Да и что им было еще сказать?
Зара ею не страдает – после ужина ее просто‑таки валит на перину.
Велелена тоже не страдает бессонницей. Она встает с рассветом, тщательно бреет ноги и подмышки, до обеда примерно хозяйствует, а вечерком вышивает себе приданое – постельное белье, рубашки для будущего мужа. Когда начинает смеркаться, она нюхает дым‑глину, совсем чуть‑чуть, для успокоения, и ложится спать.
Но и Лива не страдает бессонницей. Хотя в последнее время спит по ночам она действительно мало.
С тех пор как появился Сьёр (а этому счастью уже две недели), ночью ей не до сна. Она добирает свое днем – поэтому и похожа временами на восставшую из могилы.
Я бы сказал, что ласки Сьёра разбудили в Ливе качество, сродственное качеству свежей могильной земли.

До конца Сестринского дня остались сущие пустяки.
Лива на глазах оживает. Велелена, наоборот, привяла.
Я доливаю в пиалку Зары остатки крюшона, как вдруг та, неловко развернувшись в мою сторону, цепляет локтем вазу с цукатами. Ваза соскальзывает с полированного края столика, перевора… нет, не переворачивается. Я успеваю перехватить ее и водрузить на место.
Зара пыхтит от удивления. Затем бормочет вполголоса «какая я сегодня неловкая», залпом опустошает пиалу и изрекает:
– Вот смотрю я на Оноэ и думаю: как тебе все‑таки, Ливушка моя, повезло! Не то слово, как повезло! Хороший слуга – это экстаз! Хоть он и ариварэ… Но главное – это ведь уверенность, что тебя поймут, как надо, и не обманут! Я тут подумала… Может, одолжишь Оноэ на недельку? Хочу хоть десять дней пожить королевой. А? Ты же у меня такая добрая, Лива…
Кстати, Оноэ – это мое имя. И ариварэ – это тоже я. То есть речь обо мне.
В ответ на просьбу Лива начинает юлить. Одалживать меня Заре ей не хочется. А отказать без предлога некрасиво…
К счастью, на помощь Ливе приходит само мироздание. Со двора доносится собачий лай и человечья ругань – один из носильщиков причалившего к парадной лестнице паланкина отдавил ногу вертлявому дворовому псу, а тот, конечно, впился зубами в ляжку обидчика.
Пес скулит, носильщики бранятся, хозяин паланкина читает нравоучения.
Привратнику он выговаривает за то, что среди бела дня спустил животину с цепи, носильщикам – за невнимательность, псу – за то, что родился на свет…
Лива, Зара и Велелена спешат к окну.
Из паланкина показывается Сьёр – мрачный, как слово из шести букв, рифмующееся со словом «конец», и, как это слово, сутулый.
Лива машет ему рукой, но тот не догадывается поднять свои фиалковые глаза на окна. Сьёр вступает на лестницу. Через пару минут он будет в гостиной.
А пока Сьёр поднимается, всякий может полюбоваться богоподобной складностью его фигуры, сильным очерком правильного лица, красота которого произросла из красоты многих девиц, завоеванных именитыми предками Сьёра, а также насладиться игрой ветра в его ухоженной каштановой шевелюре.
– Это Сьёр, наш дальний родственник, – краснея и бледнея, комментирует Лива. – Он ко мне по делам. Ему нужно занять денег.
– А он ничего. Высокий такой, интересный, – как бы в шутку шепчет Зара, а про себя отмечает: «Пригож, как баба», а также: «Ливе, как всегда, везет».
Ливиному денежному объяснению проницательная Зара, конечно, не поверила. Да и кто в такое поверит? Не за деньгами ходят к молодым нежным женщинам почти молодые красивые мужчины!
А когда Сьёр рывком распахивает двери гостиной, Зара, обращаясь к Ливе, нарочито громко говорит:
– Ну так что, решено? Займешь мне своего ариварэ на недельку?

Сначала Бог сотворил качества: красоту, легкомыслие, правдивость. И другие.
Потом он создал людей, которым раздал разные качества в числе несчетном. На брата – по три дюжины, а то и по четыре.
Тогда у людей еще не было тел.
Очень скоро, правда, оказалось, что человек без тела и с таким количеством разных качеств напоминает дурачка, который оказался на ярмарке с кошелем мелких монет самой прихотливой чеканки. Купить хочется все, а денег ни на что не хватает.
Одним словом, качеств у людей оказалось слишком много. И, что самое неудобное, каждое из них было выражено очень слабо.
Тогда Бог пожалел людей и дал им тела. Кому красивые, кому здоровые, кому солидные, а кому маленькие.
Чтобы тело ограничивало качества. Чтобы не давало проявляться им всем вместе. Чтобы склонность к фантазерству не враждовала с утра до ночи с правдивостью.
Когда люди освоились с плотными, тяжелыми телами, им и впрямь стало легче жить.
Они принялись обзаводиться семьями – чтобы тела не скучали в одиночестве. Пустились разводить репу и овец – чтобы телам было чем питаться и греться. А самые удачливые люди – те, которые научились превращать тело в одно из своих качеств, – даже получали возможность видеть чужие качества и говорить о них понятными словами.
Сначала Богу было интересно слушать этих людей. Но потом Он снова заскучал. И создал ариварэ, то есть нас.
Бог не любит повторяться, поэтому каждого ариварэ он наделил всего несколькими качествами. Но эти качества он сделал несокрушимыми.
Человек мог быть одновременно умным и несообразительным, скаредным и великодушным, слезливым и черствым, медлительным в жизни и торопыгой в своем воображении – то есть сопрягать несопрягаемые качества. А вот у ариварэ качеств было мало, и они почти никогда не спорили.
У каждого ариварэ было не более одиннадцати качеств. Большинство же ариварэ довольствовалось тремя или двумя.
Я – ариварэ с семью качествами. И это заботливость, любопытство, привязчивость, остроумие, ловкость, наблюдательность и способность ненавидеть тех, кто мешает реализовать предыдущие шесть.
Качества мои полновесны, как монеты из самого чистого золота.
Моя заботливость стоит заботливости двух десятков самых преданных слуг‑людей.
Над моими остротами писают со смеху даже ветераны императорского шутовского приказа.
А ненавидеть я способен так, что от шквального ветра моей ненависти шевелится листва Железного Дерева, растущего у Бездны Края Мира, на котором каждый лист величиной с мельничный жернов, а каждый цветок – как воронка водоворота.
Но это еще не конец истории.
Сначала Богу очень нравились ариварэ. И он поселил ариварэ в мире, который располагался над миром людей. Там было гораздо больше воздуха.
И если бы не одно качество – любопытство, которым ариварэ вроде меня были изначально наделены, люди никогда не узнали бы о нас и о том, насколько мы более счастливые и цельные, чем они.
А так мы все чаще выходили на карнизы – так у нас назывались места, где мир ариварэ сопрягался с миром людей, – чтобы посмотреть, что там внизу, в сумерках. А заодно и порадоваться тому, насколько мы, ариварэ, более счастливые и более цельные, чем люди.
Не знаю точно, когда видящие  мира людей стали мастерить арканы и стаскивать ариварэ с карнизов.
Не знаю также, когда они, сначала потехи ради, а после – из корысти, начали наделять нас самодельными телами. Прозрачными, но плотными, неудобными…
Я знаю только, что любопытных в мире ариварэ с тех пор стало гораздо меньше.
А слуг и воинов ариварэ в Синем Алустрале – гораздо больше…

Так случилось, что однажды холодное, мощное желание Сьёра обернулось тысячей крючьев, и эти крючья впились в тело Ливы и распялили ее, как гигантскую камбалу в коптильне, на щите великих и ужасных чувств – любви и желания.
Да, Сьёр, как и Лива, был из Лорчей.
Но если Лива являлась той самой овцой, чье существование искупает грехи всего стада, если она обладала многими необщими для женщин Дома Лорчей качествами (например, способностью внимательно молчать, остроумием и бескорыстием), то Сьёр был типичным.
Как и все знатные Лорчи, он готов был часами скакать по генеалогическим пням, похваляясь своими историческими предками от Перрина Неистового до Коведа Пустого Кошеля. Их отвага и доблесть были для Сьёра перцем и базиликом: делали съедобным постный супец его будней.
Как и многие мужчины Лорчей, Сьёр был чудовищно жаден до денег.
Он умело давал в рост, умело брал, искусно притворялся небогатым и всегда оказывался там, где правильные люди говорили о «процентах», «удержании пени» и «тенденциях».
Подобно многим своим со‑домникам, он обожал рассуждения о том, что Синий Алустрал обречен, ибо отстал от Настоящей Жизни. (А Настоящую Жизнь он понимал как энергичную круговерть товаров и услуг, как ничем и никем не ограниченное пожирание и накопление.) Что рыцарство должно не то чтобы уж совсем передохнуть, да побыстрее, но… м‑м… как бы это поделикатней выразиться… «самореформироваться», совершить «самопрорыв».
И что «так называемые аристократы» должны работать (и желательно еще, чтоб на него). Что они просто обязаны отринуть свое жалкое эстетство – все это любование цветущими деревьями, вышивание, поэтизирование, – потому что этак можно и хвостом ослиным начать любоваться, когда все цветы закончатся, так ведь и разлагались древние царства… И, кстати, ведь никто же не видел никакой «души» и никакого «духа», так для чего, спрашивается, вот это вот все?
А если скнижившееся рыцарство не образумится, пророчил Сьёр, деляги из далекой Сармонтазары придут в Алустрал и все‑все‑все завоюют, скупят, осквернят.
Ага‑ага.
При этом, стоило только кому‑то рядом критически отозваться о воинском духе Лорчей, о поэзии Лорчей или подвергнуть осторожной ревизии давнюю военную кампанию, которую Лорчи спустя рукава вели, пока не профукали, как Сьёр первым впадал в истерику наивных опровержений: «не кампанию, не военную, не спустя не рукава, не профукали, не Лорчи…»
Или: «Поэзия Лорчей – самая поэтическая, потому что в ней больше всего рифм».
А когда какому‑нибудь образованному из Рема все‑таки удавалось поставить Сьёра на место, тот цедил: «Слабому не понять правды этой земли».
(Последнюю формулу он позаимствовал из «Нескучных бесед» старца Руи, которого считал своим духовным, едва сдерживаюсь, чтобы в голос не расхохотаться… духовным пастырем. Под сенью трех кривых сосенок его учения о всеединстве и «гибкой силе» Сьёр духовно окормлялся во времена юности.)
«Низость», «продажность», «моральная нечистоплотность» – как и старец Руи, Сьёр обожал искать эти качества у других. И, как правило, без труда находил.
Кстати, от самого этого процесса Сьёр получал удовольствие, сравнимое с тем, которое дарила ему Лива, обцеловывая его набалованный смычок.
Его любимые существительные – «искренность», «благородство», «честь».
Любимые прилагательные – «неподдельный», «непокорный», «правдивый».
Наречия – «навсегда» (иногда на эту честь претендовало «никогда»).
О, лексикон подлеца! Как ты все же узнаваем…
Кстати, любимое ругательство Сьёра – «рыбий гроб!» – недорослевое, почти детское, на нашем языке, языке ариварэ, просто‑таки кричало: надевай самые удобные свои сандалии и бегом, бегом от этого ублюдка!
Но Лива не говорила на языке ариварэ. Ругательство «рыбий гроб», как и прочие помойные изыски в речи возлюбленного, она считала милым и принимала с радостью.
Самоупоение Сьёра, поносящего «эстетствующих паразитов» и «обленивевших дегенератов», представлялось Ливе проявлением чистоты натуры, радеющей за будущее Синего Алустрала.
Когда Сьёр погружался в свои процентно‑кредитные калькуляции (эти погружения выглядели как своего рода злой ведьмачий транс), Лива была уверена, что Сьёр думает «о них», об «их будущем».
А когда он, деловито выглаживая холодной дланью атлас ее живота, шептал ей, раскрасневшейся от простых, но доходчивых ласк с полным проникновением, «любовь к тебе для меня свята», моя Лива наивно полагала, будто Сьёр знает, что значит слово «святой».
Ливушка ошибалась.
Сьёр в лучшем случае имел в виду синоним слова «ценный».
Потому что в нем самом не было такого качества – способности воспринимать святое. И ничего святого для него не существовало. Ибо существовать для нас может лишь то, что может быть нами воспринято как существующее.
Так считаем мы, ариварэ.

Впрочем, я, как водится, немного опередил события. Вначале Лива и Сьёр просто познакомились.
В тот день Лива навещала своего отца Видига. К слову, в разделе «Лорчи» имперского реестра самых могущественных и родовитых аристократов Видиг значился под номером пять.
Видиг был таким старым, что качество старости в нем уже начинало преображение в качество небытия.
Я всегда ему симпатизировал. Он был смешлив, лукав, хорошо знал цену деньгам (а именно, что они – полезное говно, которым нужно удобрять пейзаж, чтобы тот почаще радовал цветами).
На своем веку Видиг родил трех законных дочерей, шестнадцать бастардов обоих полов и несколько житейских афоризмов.
«Не можешь сделать что‑то хорошо, сделай это плохо», – частенько говаривал папаша Видиг. По‑моему, верно.
Именно Видиг подарил меня своей дочери Ливе. Это похвальное деяние стоило ему восьми процентов ежегодного дохода от совместного с Домом Пелнов китобойного промысла. Но для Ливы, которую он жалел и которой, конечно, желал бы лучшей судьбы, если б не оракул, ему было ничего не жалко. А уж китов он сроду не жалел…
Лива как раз выходила из отцовских покоев, когда ей встретился Сьёр, ожидавший аудиенции у Видига.
Их взгляды встретились.
Тут позволю себе отступление. Когда мужчина встречает женщину, с которой ему впоследствии предстоит разделить свое семя, от его светящегося тела отделяется небольшое щупальце.
Это щупальце, змеясь тонкой эфой, устремляется к женщине. Оно взлетает по ее ногам, крадется по животу, протискивается в узину между сомкнутых корсетом грудей, ползет все выше – пока не обовьется вокруг ее шеи живой жадной удавкой. Тотчас кончик щупальца внедряется в ту, всеми художниками рисованную, лощинку между ключиц – как ключ в замочную скважину (ведь недаром же ключицы называются ключицами!).
У женщины остается всего несколько часов на то, чтобы сорвать с шеи щупальце‑ключ. И, между прочим, многие успешно с этим справляются.
Скажу еще, что удавалось бы это куда чаще, когда б не сладкая боль, которую вызывает внедрившееся щупальце. Это ощущение напоминает гаденький экстаз, который испытывают оба пола, расчесывая до крови комариные укусы и едва затянувшиеся царапины.
Щупальце крепнет, обретает качество прочности, и вскоре женщина становится рабыней мужчины, который посредством своего светящегося отростка исхитряется питаться ею, как младенец матерью.
Женщина же, в которой воплотилась вечная жертвенность природы, радуется тому, как хорошо она соответствует своей роли заживо пожираемой.
Так видим человеческую любовь мы, ариварэ.
Следить за проделками «искателей» – так мы называем щупальца – куда интересней, чем, например, наблюдать совокупление, которое почитают желанным зрелищем люди. Ведь совокупление лишь повторяет сюжет, который уже осуществился раньше – иногда на много лет раньше…
После первого обмена приветствиями с малознакомым родственником по имени Сьёр Лива почувствовала, что задыхается (Еще бы! Искатель почти добрался до цели, удавка начала затягиваться!).
Затем у нее закружилась голова. Ей стало жарко (это искатель внедрился в верхний слой невидимого светящегося платья ее тела).
Вот тут бы Ливушке развернуться и уйти. Шаг у нее быстрый, мужской, она смогла бы порвать еще недоразвитое щупальце, ведь в ней есть это качество – способность разрывать…
– Как видите. Обстоятельства вынуждают, – сказал Сьёр в ответ на дежурный вопрос Ливы («Ждете моего батюшку?»).
– Неужели деньги?
– Они, они, проклятые… Такая сейчас ситуация, столько непонятного… Без денег никуда… – Сьёр закусил губу и тряхнул своей темно‑каштановой гривой.
Каждому своему жесту он ухитрялся придать налет трагизма. Сьёр даже суп ел с таким видом, будто сварен он был на потрошках его умерщвленных врагами сродников.
– Я могу вас утешить: с моим папой легко иметь дело. – Лива игриво стукнула веером по запястью Сьёра и показала ему свои славные зубки. – Он не такой, как другие. Не такой мудилка. – Последние слова Лива произнесла дрожащим шепотом («мудилками» женщины Лорчей на людях не расшвыривались).
– Увы, процент, который требует господин Видиг, я бы не назвал низким. А в моих обстоятельствах…
– Если не секрет, что за обстоятельства?
– Это личные. Личные обстоятельства. Если хотите – семейные. Мой горячо любимый брат потратил слишком много семейных денег. – Сьёр поднял свои мутные фиалковые глаза на Ливу.
Для меня долго оставалось загадкой, зачем с первых же секунд знакомства с Ливой Сьёр начал врать. Ведь вовсе не за деньгами он явился. И не нужны были ему никакие займы – занимать Сьёр умел и прекрасно знал, что старый обдергай Видиг для него не вариант.
Да и брат Сьёра до «семейных денег» так и не добрался. Поскольку умер во младенчестве от скарлатины. Этой весной из живота малютки вырос жизнерадостный кустик розового клевера…
Впрочем, позже я кое‑что понял: «лжи» для Сьёра не существовало, потому что не существовало «правды», а «правды» – потому что не было для него в мире и «святости».
Речь понималась Сьёром как нечто автономное от реальности. Думать о том, что и зачем он говорит, Сьёр не привык.
Между тем, когда речь шла о «делах», то есть о деньгах, у него непонятно откуда появлялись и дисциплина, и память, и звериное чутье на чужую ложь – словом, чудесные происходили метаморфозы!
В остальном же Сьёр скорее не говорил, а фантазировал вслух. Разным людям жаловался на разные хвори. Маменьке – на грыжу, теткам – на почки, сестрам – на отсутствие аппетита. При этом о болях в основании позвоночника он не упоминал ни одному из своих конфидентов, хотя мне не составило труда обнаружить его недуг, когда как‑то раз после бани я разминал его широкую сутулую спину.
Теперь мне даже кажется, что всю жизнь Сьёр старательно играл с самим собой в игру, в правилах которой первым пунктом значилось требование сказать миру как можно меньше правды.
Страшно подумать, какие выигрыши приносят игры вроде этой.
Ну да пусть его, Сьёра, с его лжами. Вернемся к Ливе.
– А знаете что? – вдруг предложила Лива. – Ведь я могу и сама занять вам. Под самый низкий процент. Если хотите, заходите завтра, все обговорим.
– Это очень великодушно, – начал Сьёр, порывисто приглаживая волосы. – Но я… в общем… вынужден отказаться…
Лива смотрит на Сьёра недоуменно.
– Я имею в виду, отказаться от денег, – пояснил Сьёр, со значением полируя рукоять меча большим и указательным пальцами.
– Тогда заходите просто так. Завтра, – улыбнулась Лива.
Она ощущала себя неуверенно. С одной стороны, находиться рядом со Сьёром ей было приятно. С другой – неодолимо хотелось уйти, да поскорее (а на самом же деле стряхнуть искателя, стряхнуть!).
В этот момент гербастые двери в покои Видига распахнулись, и слуга провозвестил:
– Господин Сьёр, вас просят!
– Что ж, желаю вам удачи, – шепнула Лива и сделала шаг по направлению к спасительной лестнице.
И в этот момент Сьёр, нутром чуя, что добыча вот‑вот упорхнет, совершил поступок немыслимой наглости. Он подскочил к Ливе, больно стиснул пятерней ее предплечье и, приблизив свои тонкие губы живодера к самому ее лбу, прошептал:
– Лива, дорогая моя госпожа Лива, только не уходите сейчас! Пожалуйста, дождитесь меня! Я освобожусь совсем скоро!
И для пущей убедительности добавил:
– Умоляю.

Тут нужно сказать, что слово «люблю» у Лорчей считается почти неприличным.
Редкий случай, когда традиция Лорчей мне по душе.
Потому что этой темы и впрямь лучше без нужды не касаться. По крайней мере пока она не коснется тебя.
Конечно, не на пустом месте выросли у Лорчей такие представления.
Поколения романтиков должны были крошить друг друга абордажными тесаками с именем любимой на устах. Травить соперников ядами. Писать бездарные злые эпиграммы. В общем, опошлять и профанировать невыразимое чувство веками и эпохами, чтобы их сыны и внуки, наконец‑то возненавидев слово «любовь», исключили его из своих словарей.
И оценили по достоинству целомудренную тишину спальни.
Жаль только, что сыны этих сынов, а в особенности сыны сынов этих сынов, всегда норовят забыть, что не на пустом месте выросли у Лорчей такие представления.
Мне казалось, одним лишь словом «люблю» Ливу не проймешь. Ведь Лива была сложней своих сестер, которые удовлетворяли тайную тоску по «любви» соответствующими романами – их привозили из Варана, наскоро переводили и размножали специально для скучающих аристократок предприимчивые чуженины.
Ливе нравился товар сортом повыше. Вроде «Экспромтов» Дидо, придворного шута Дома Гамелинов.

Шилол дери!
Как мне ее хотелось!
До рыка зверского, до визга, до умри!
Но накось‑выкусь, отрок перезрелый!
Сиди теперь и вывод, сука, делай.
В мозоли только руки не сотри.

Озорные эти вирши были нарочито заделаны под «привозные».
Там дело не в дело поминались заморские божки Хуммер с Шилолом. Имена у дев и юношей тоже были сплошь варанские, деньги звались аврами, а выдуманную возлюбленную поэта звали, конечно, Овель.
Лива покупала Дидо в книжной лавке не торгуясь. И зачитывала из свитка мне.
Мы смеялись и разговаривали. А потом Лива умолкала. Она умела умолкать так, что я начинал забывать о том, что я ариварэ, я начинал казаться себе человеком.

* * *

Они встречались так часто, как этого хотел Сьёр.
Но если бы частоту этих встреч задавала Лива…
Нет, мне страшно представить, что это было бы, если бы частоту этих встреч задавала Лива.
Может, тогда они занимались бы любовью по восемь раз на дню и околели бы однажды на рассвете, потратив остатки сил на то, чтобы умереть друг в друге, а не как‑нибудь иначе.
Лива настолько ошалела от слова «люблю», которое Сьёр использовал, пожалуй, так же часто, как я использую слово «качество», что ничего, кроме Сьёра, допускать внутрь себя  не желала.
Это касалось и фрагментов реальности зримой, и реальности слышимой. И даже воображаемой.
Когда я раздобыл самоновейшего Дидо, прямо с ночного столика престарелой хозяйки Дома Гамелинов (ей прислуживал хорошо знакомый мне ариварэ, обладавший качеством сговорчивости), и пробовал соблазнить Ливу чтением уже почти модной в узких кругах элегии «Давай‑давай, потешь мне самолюбье…», она, впервые на моей памяти, от элегии отказалась.
Пища ей тоже впрок не шла, хотя ела она много и бестолково.
А мысль о том, чтобы допустить внутрь себя другого мужчину, мнилась ей кощунством. Эхе‑хе…
– Если с ним что‑то случится, я больше никогда ни с кем не буду! – как в бреду шептала мне Лива, когда перед сном я закрывал ее плечи одеялом из шкурок бельков – тюленей‑малышей, не доживших до полного отюленивания.
– Никогда и ни с кем, моя госпожа, – эхом повторял я.
После той памятной встречи со Сьёром Лива даже к папочке ездила только за тем, чтобы… «понимаешь, а вдруг он там?».
Но Сьёра никогда не было «там».
И в другом месте его тоже не было. И дома. И даже в «Прикосновение» (туда он и впрямь больше не ходил).
Где Сьёра обычно носило, знал только я. Чтобы это узнать, мне пришлось возогнать свое качество любопытства в способность‑ко‑всепроникающему‑познаванию.
Никогда я не стал бы интересоваться этим, если бы отсутствие Сьёра не производило на Ливу такого обезображивающего действия. Если бы ее личный ресурс Абсолютного Равнодушия не таял с такой скоростью.
«Сьёр пропал», – говорила горестная, траурная Лива, и мое стеклянное сердце разрывалось от жалости.
Впрочем, «пропадать» Сьёр стал не сразу, а лишь на третьей неделе их знакомства.
Его исчезновения предварялись особенно проникновенными словами. Исправно прислушиваясь к тому, что Сьёр говорил, уже стоя на пороге, я даже вывел Правило Дозавтра.
Если Сьёр заявляет Ливе: «Не знаю даже, как я доживу без тебя до завтра!», значит, завтра его можно не ждать.
Если «Не представляю, как без тебя жить!» – значит он не появится всю неделю.
Ну а когда «Поверь, с тобой я был бы счастлив провести всю – понимаешь, всю! – свою жизнь!», значит, две недели без Сьёра – это гарантия.
На важных бумагах у папаши Видига я видел такой девиз: «Надежней меня только смерть!» Эх, недаром Сьёр приходился Видигу родственником – Правила Дозавтра он придерживался столь же неукоснительно.
Признаться, с первых же секунд своего пребывания в Сиагри‑Нир‑Феар Сьёр пробудил во мне качество ненависти. Но когда Сьёр «пропадал», я ненавидел его втрое.
Во время исчезновений Сьёра Лива становилась Неливой. Она так переживала («А вдруг с ним что‑то случилось, Оноэ?»), что вместе с ней сходило с ума ее тело.
Лива металась на постели, словно одержимая демонами, а когда засыпала, скрипела зубами и сучила ногами, словно глисты и подкожные черви ели ее изнутри.
По пробуждении от дурного сна Лива обыкновенно учиняла в людской настоящие экзекуции, несправедливые и гнусные.
Молоденькую девку‑кухарку велели высечь за то, что она недостаточно тщательно вымыла листья лимонного дерева. Тею, миловидную конопатую горничную, Лива оттаскала за волосы из‑за случайной прибаутки. А стражника, отогнавшего от ворот попрошайку, в котором Ливе померещилось сходство с посыльным Сьёра, она огрела метлой – той самой, из человеческих волос, – да так, что бедолага окривел.
Но Зара была права: взыскания идут челяди впрок. А вот самой Ливе безумства впрок не шли.
Каждый день ожесточенного ожидания «пропавшего» Сьёра приближал ее к обращению в хутту .
А попытки понять «зачему» (сие удобное словцо выдумал Дидо – в нем одновременно и «почему?», и «зачем?»), зачему‑зачему‑зачему Сьёр мучит ее, приближал Ливу к обращению еще скорей.
Я уже не говорю о дурной болезни, которой заразил Ливу ее обожаемый друг.

Ради своих тел люди шли на разные преступления. Кто убивал людей, кто – животных.
А кто – и тех, и других. Как Лорчи.
Помимо людей, Лорчи убивали китов, рыб, касаток, дельфинов, каракатиц и тюленей.
Но души убитых людей обычно вместе с телом оставляли на земле и качество мстительности.
А в тех редких случаях, когда все же не оставляли, удовлетворить жажду мщения им было тоже несложно. Знай себе проходи сквозь стены да нашептывай из‑за колышущейся портьеры «сссмерррть‑сссмерррть», пока негодяя не хватит апоплексический удар.
А вот животные и рыбы мстить из‑за гроба так и не научились. Чересчур уж они бесхитростны.
Однажды, когда терпение животных и рыб окончилось, их души попросили Духа Моря отомстить за них.
Само собой, Дух Моря был совсем не так могуществен, как Бог. Но все же достаточно могуществен. Он снизошел к ламентациям морских жителей. Тем более что знал он их гораздо лучше, чем людей.
Чтобы утешить души замученных и неоплаканных, Дух Моря проклял тех людей, которые особенно преуспели в уничтожении китов, рыб, касаток, дельфинов, каракатиц и тюленей.
И с тех пор потомки этих людей начали обращаться в хутту.
Лорчи были одними из первых в числе проклятых. У женщин Дома Лорчей хутту рождалось особенно много.
Хутту, помимо омерзительного своего крабоподобного облика и гнусных повадок (питаются они трупами утопленников и рыб, умерших от старости, испражняются зловонными серыми лентами, которые качаются на поверхности воды и не тонут годами), имели предназначение быть растерзанными, причем самым жестоким образом.
Чтобы люди могли прочувствовать, насколько жестока смерть от руки насильника, Дух Моря сделал так, что хутту поначалу рождаются людьми, но лишь потом становятся уродами с крабьими клешнями и гнусными рылами.
Кто из людей более других склонен к тому, чтобы обратиться в хутту, спрашивали у оракула, принося ему годовалых младенцев.
Ливу тоже носили. Оракул указал на нее.
И лишь Абсолютное Равнодушие могло отсрочить исполнение рокового жребия.
Запас Абсолютного Равнодушия у людей невелик. И тратить его заставляет сама жизнь со своими болезнями, детьми и, конечно, любовями. Когда запас заканчивается – ну, ясно…
Вы скажете, что это несправедливо – ведь Лива никогда не вытащила на сушу ни одной рыбы, не загарпунила ни кита, ни касатки. Почему же она должна страдать за своих предков и вообще за Дом Лорчей?!
Да, это несправедливо – с точки зрения Ливы. Ну а любой видящий сказал бы в утешение Ливе, что Бог будет любить ее даже в теле хутту, что, конечно, чистая правда.
Я много думал обо всем этом, прислуживая Ливе. И чем больше я об этом думал, тем сильнее я хотел для госпожи Вечного Абсолютного Равнодушия. Но только где его взять?
Конечно, я знал, что Бог будет любить Ливу и в страховидном облике хутту. И что я тоже – буду.
Только вот другие – вряд ли. Тем более Сьёр.

– Скажи хоть, что случилось?
– Я уезжал. Мне нужно было уехать. Всплыло вдруг срочное дело.
– Разве трудно было прислать с нарочным записку? Хотя бы на словах передать! Хотя бы как‑нибудь! – Лива, как всегда, пытается разглядеть в фиалковых глазах Сьёра намек на раскаяние. Как же! Легче разглядеть там сто шесть букв родного алфавита в исполнении каллиграфа Лои.
– Я пытался передать… Но, видишь ли, были важные обстоятельства. Нужно было срочно помочь одному человеку, я ему очень обязан. И притом помочь втайне… Да прекрати ты истерику, в самом деле! Ты же знаешь, в моем аховом положении, я имею в виду финансовое, нужно все время что‑то придумывать! Не могу же я жить только этим!  – Сьёр театрально обводит рукой спальню.
– Ты так говоришь «этим », как будто это  – куча навоза. – Заплаканная Лива шумно сморкается в простыню.
– Не говори так! Ты же знаешь, наша любовь для меня всё!
– Ну пожалуйста, в следующий раз скажи мне, что уезжаешь. Что тебе стоит? Понимаешь ты или нет, но мне не по себе, когда тебя нет и я не знаю, где ты. Мне такие вещи ужасные снятся… Запас моего Абсолютного Равнодушия заканчивается… Ты же не хочешь, чтобы я превратилась в богопротивного хутту?!
– Я никогда этого не допущу! – насупив брови, говорит Сьёр.
Хмурился Сьёр всегда щедро – как иные улыбаются. Он хмурился, даже когда вламывался в нее, все вернее с каждым движением вжимая ее тело в уступчивую перину.
И жадно любоваться ее вихлястыми танцами на его чреслах («Только ты уж не останавливайся теперь, душа моя, будь добра, не слазь!») он тоже умудрялся словно сквозь хмурое облако.
И даже когда его светящееся тело начинало плавиться и течь вихрями вокруг светящегося тела Ливы, он тоже казался хмурым, хотя, право же, это ненормально или, если угодно, трагипародийно. Мне лично сразу вспоминался Дидо. Тот из его экспромтов, где он обращается к своей гулящей подруге:

О, хмурый твой экстаз
Мне дорогого стоил!
А именно – четырнадцати авров…

– Ну пообещай, что ты больше не будешь так делать! Пожалуйста, а? Ну ради всего святого! – Потная розовая Лива кропила поцелуями грудь, живот, на совесть оволошенные природой бедра Сьёра. Перед тем как в очередной раз сменить делянку, она приближала лицо к лицу Сьёра, чтобы заглянуть в его глаза. Она надеялась прочесть там то, что всегда предпочитают книгам влюбленные женщины.
О, Лива!
Я тоже не раз заглядывал в эти глаза. Но видел там лишь киваанэ . На нашем языке это значит «ничего святого».

Лива все‑таки отдала меня Заре на неделю. Негодяйка.
Сразу оказалось, что в неделе не десять дней, как я думал раньше, а неудобосчитаемое количество минут, медленных, как зимние ночи.
Неохотно текло время без Ливы. Я чувствовал себя перчаткой, из которой вынули руку.
А между тем желающие этой перчаткой покомандовать не переводились.
– Оноэ, где моя накидка? – вопила из купальни Зара.
– Она висит прямо возле рукомойника, рядом с платьем, моя госпожа.
– А где полотенце?
– На передней дужке, как обычно, моя госпожа!
– Я намылила голову и ничего не вижу! – Через дверь голос Зары звучал обиженно. – Слей‑ка мне, наверное!
И я тащился сливать, хотя только что Зара уверяла меня, что по гигиенической части она привыкла управляться без помощников.
Небось поскучала чуток в бадье и подумала: а почему бы не внести разнообразие в свой быт?
Допускаю, что сначала она стеснялась меня, а потом бросила, рассудив, что ариварэ все‑таки нельзя считать мужчинами в полной мере и что мужское платье на мне – чистая условность.
А может, она решила наоборот – раз я ношу мужское платье, меня следует считать мужчиной, а значит, со мной следует вступить в интимную связь.
Кстати, фантазии альковного толка мы, слуги‑ариварэ, вызывали в наших хозяйках с привычной регулярностью.
Да и как им, нелюбимым и невостребованным, было не соблазниться этой продляющей логикой – если он нежен, как взбитые сливки, когда массирует мне шею перед сном, каким же нежным он будет, если…
В общем, наша планида – опускаться на колени перед вялыми розами с вяжущим, властным запахом. Далее страх забеременеть непонятно кем (чем?) все же брал свое. И сверх шелестящих юбочным шелком поцелуев с нас, как правило, не требовали.
Но с Зарой обошлось.
Ведь все‑таки она приходилась Ливе сестрой – хотя и не поровну, они разделили качество чистоты, которое, как и качество отваги, кровь Дома Лорчей сохранила.
Супруг госпожи Зары, кряжистый, похожий на ходячий комод, тоже командовал мной, но с меньшим рвением.
Он просто не знал, что пожелать. У него и так все было.
Пока муж Зары придумывал пожелания, бесноватый Зарин сынок, мальчик с большой грушевидной головой и мелкими близко посаженными глазками, нашел оригинальное решение этой проблемы – он желал всего подряд.
– Хочу компоту!
Я нес.
– Не хочу компоту!
Я уносил.
– Покачай меня в гамаке!
Я качал.
– Хочу быть как моряк!
Я качал его вдвое сильней, изображая девятый вал и посвист ветра в реях.
– Теперь хочу быть как ты! Хочу быть как ариварэ!
Я подбросил его в воздух, получилось довольно высоко. Мальчонка завизжал от избытка впечатлений. Я его, конечно, поймал.
– Разве ариварэ кто‑нибудь подбрасывает? – с сомнением прогундосил он, когда я поставил его на ноги.
– Нет, но когда ты был в воздухе, ты был в точности как ариварэ, – объяснил ему я.
– Когда я летел?
– Да, когда летел.

Все же свободного времени оставалось много – только служение Ливе занимало всего меня.
Но с Ливой было иначе. Мне нравилось не иметь никакого времени, свободного от нее. Нравилось облекать ее тело услужливым облаком, быть продолжением ее воли.
Приспосабливая ее ножку к тесной туфле, я делом славил мир, чья красота достигла моей души посредством прикосновения этой кривенькой пятерни к моей руке – точнее, к тому месту моего искусственного тела, которое люди называли рукой.
С головой уходя в Ливины завтраки и переодевания, капризы и боли, я начинал понимать, зачем судьба притащила меня в этот тяжелый, несчастливый мир людей. Затем, вероятно, что красота и свет в нем так редки, что только здесь начинаешь понимать их подлинную цену.
Между тем свободное время пробудило во мне качество любопытства, совершенно обескровленное службой в доме Ливы – ведь о госпоже я знал все, а то, чего не знал, узнавал очень быстро.
Тут, кстати, есть еще одно обстоятельство: настоящие тела ариварэ состоят из того вещества, из которого у людей сделана память. Мы, как слоны, не способны ничего забыть, как ни тужься.
Да и попробуй‑ка оставаться любопытным, когда ты уже и так помнишь столько любопытного…
Итак, качество любопытства пробудилось во мне, когда я увидел во дворе паланкин Велелены.

Зара и Велелена никогда не были близки. У сестер такое сплошь и рядом.
Зара втайне считала Велелену идиоткой, а Велелена и впрямь была настолько глупа, что нуждалась только в муже.
И вдруг – ее паланкин с синими занавесками, на которых Велелена своей рукой вышила герб Дома Лорчей, который с ледяными цепями.
Ну и явленьице, на ночь‑то глядя…
Просьба Зары «сходить на пристань, узнать, когда будет парусник до Рема Великолепного» еще больше меня раззадорила.
Чтобы тщеславная Зара отослала меня в город вместо того, чтобы ежеминутно чваниться перед Велеленой тем, что Лива все‑таки ссудила ей своего ариварэ? Нет, все это казалось необычным.
И потом, где две сестры, там и третья. Хоть бы и незримо, но обязательно. Может быть, Зара и Велелена будут говорить о Ливе?
На пристань я не пошел. Вместо этого я сбросил с себя свои сине‑черные одежды и, став фигурой из остекленевшего воздуха (такова была моя нагота), двинулся в сад. В ту его часть, где Зара в своих фантазиях видела себя изнасилованной. Я был уверен, секретничать Зара придет туда же.
Схоронившись возле беседки, я принялся ждать.
Вскоре из цикадных сумерек выплыл сиреневый с золотым шитьем балахон Зары и малиновый колокол платья Велелены. Обе казались взволнованными. Зара – взволнованной курицей, Велелена – взволнованной телушкой.
– Теперь‑то ты можешь сказать, что случилось, дорогая моя? – спросила Зара.
– Ты уверена, что нас никто не слышит?
– Абсолютно. Мои ненавидят этот сад. Мечтают его свести, будто он бородавка.
– Тогда говорю. – Велелена шумно выдохнула и сделала паузу: – Зара, меня просватали.
Уже в объятиях Зары Велелена спросила:
– Ты правда рада?
– Очень! Миленькая моя! Рада! И кто он?
– Он замечательный! Дивный!
(Я давно заметил, «дивным» у Велелены может быть даже яблочный огрызок при условии, что она впервые обратила на него внимание.)
– Ты его уже видела?
– Да, мельком. Он очень красивый. И потом, он наш дальний родственник, понимаешь? – Велелена встревоженно посмотрела на Зару.
– Ну и что? Так даже лучше… Деньги остаются в Доме…
– Я не к тому, – досадливо засопела Велелена. Было ясно, что Зара не поняла ее намека и Велелена сердится.
– И как его зовут?
– Сьёр.
– Тот самый?! – ахнула Зара. – Тот самый… который… Ну… друг Ливы?
Велелена кивнула.
С минуту Зара усваивала новость, нервически обтрепывая пальцами бумажные края веера. Затем она повернула к Велелене свое одутловатое, с крупными щеками лицо и спросила:
– А отец знает, что Сьёр и Лива?..
– Не думаю. Если бы знал, он бы вряд ли… – Велелена хотела улыбнуться, но вышло, что скривилась.
Тут я впервые понял: все‑таки Зару и Велелену кое‑что объединяет. И это «кое‑что» – ревность.
Несчастные жадины! Они ревновали к Ливе папашу Видига, который, по их мнению, был слишком расточителен с их сестрой на предмет своих милостей.
– И когда они сговорились?
Велелена назвала дату.
– А почему так долго ждали?
– Сьёр должен был представить папе бумаги. Про свое состояние.
Мысленно открутив календарь на месяцы назад, я вдруг понял: это был день, когда Сьёр и Лива встретились у лестницы, когда Сьёр мурлыкал Ливе свое «умоляю». Бурил своим магнетическим взглядом подонка излучину меж ее ключиц.
Вечером того же дня Лива впервые отдала ему себя тремя различными способами – живот к животу, живот к спине, живот к животу со сменой, так сказать, направлений.
На излете той ночи я носил в комнату Ливы ее любимое лакомство – горный снег, смешанный с диким медом, орехами и фруктами.
Наворачивая десерт, раскрасневшийся Сьёр, несколько часов назад посватавшийся к Ливиной сестре, разглагольствовал о любви, которая приходит внезапно, но длится вечно…
Признаться, когда в имперской тюрьме я впервые увидел, как с живого человека снимают ленточками кожу, я подумал, что, вероятно, это справедливо – то, что у людей есть кожа и способность воспринимать боль. Раз люди вообще способны проделывать друг с другом такие невообразимые вещи, пусть страдают за весь свой людской род.
Но тогда в саду я поймал себя на странной, невозможной для миролюбивых ариварэ мысли.
На мысли о Сьёре – о том, как это, в сущности, назидательно: аккуратно надрезая кожу у самого сустава, не обращая внимания на вынимающие душу вопли, ленточка за ленточкой снимать со своего врага кожу.
В конце концов, я же не знаю, чем провинился тот несчастный из имперской тюрьмы перед своим палачом?
В саду, вспоминая Сьёра, я впервые подумал о том, что даже самую зверскую пытку можно именно заслужить .

Вернувшись, я застал в Сиагри‑Нир‑Феар – к слову, одном из самых эпичных замков Дома Лорчей, – стоящем на скале, что выпятила грудь в самый синий океан, чарующую идиллию.
Неделю Сьёр не уезжал домой. Даже не ездил по делам.
Неделю Сьёр и Лива жили вместе, днем и ночью, вечером и утром. Как муж с женой.
Специально, что ли, Сьёр приурочил этот сексуальный привал к моему отсутствию?
Или же он просто репетировал грядущую семейную жизнь с Велеленой в ее куда менее эпичном поместье со слащавым именем «Лебединое»?
А может, ничего он не репетировал, ничего не приурочивал, а просто жил, как слизняк, переползающий с одной клубничины на другую – погрыз, ненароком отвлекся, полез дальше, остановился на недельку для отдыха, снова погрыз и полез…
Лива была счастлива, обожая Сьёра на свой, молчаливый лад.
Она была так счастлива, что, пожалуй, собери ты с сотни людей, как пчела собирает пыльцу, их жалкое счастье, и то не наскребется столько, сколько было его тогда у Ливы.
Она пребывала в каком‑то благостном умопомрачении.
Пожалуй, если бы я рассказал ей все то, что я узнал в саду, она… подняла бы меня на смех. «Этого просто не может быть!» – сказала бы Лива, хлопая ресницами.
Признаться, вид Ливы и Сьёра, сидящих в обнимку на длинных и толстых, как великаньи колбасы, подушках, разложенных на террасе с видом на сумасшедший, червленый закат во все море, на секунду тронул мое эфирное сердце, да так сильно, что…
– А потом, малыш, мы с тобой поплывем в Магдорн. И я покажу тебе Южные Ворота Мира, – рассказывал ей Сьёр, словно ребенку сказку.
– Нет, только не в Магдорн, – шептала Лива. – Мне надоело море! Этот запах водорослей… От него делается не по себе… Он напоминает мне о моем предназначении…
– Тогда отправимся в Радагарну! Там нет никакого моря, моя радость. – Сьёр провел тыльной стороной сложенного крючком указательного пальца по ее виску и тут же чмокнул ее туда, да с такою безгрешною ласковостью, что даже я подумал, что, пожалуй, в своей ненависти к Сьёру я перебрал. Когда мужчина способен целовать женщину так, не все потеряно.
– А в Радагарне есть одуванчики? – дурашливо тычась носом в недобритую щеку Сьёра, спросила Лива.
– Одуванчики? Да когда они начинают цвести, распадки возле Радагарны делаются прямо желтыми, как коврами их застлали, – тесно прижимая Ливино плечо к своей на совесть обмускуленной груди, заверил Сьёр. – А когда срок выходит, их головки делаются пушистыми, и все вокруг становится воздушным таким, бледным! Вдруг налетает ветер, там в степи изрядный ветер! Он подхватывает весь этот пух и несет, несет его над землей!
– Как снег?
– Только снег не бывает теплым.
Такие вот разговоры они вели. И, клянусь, даже у айсберга расплавились бы внутренности от вида Ливы, которая внимала Сьёру. А от тягучих, магнетических интонаций Сьёра сомлела бы даже заядлая девственница.
Возможно, в нашем мире, мире ариварэ, их венки качеств и впрямь составили бы реки‑о , «совершенную единицу».
Пожалуй, вот так, в обнимку, они могли бы рухнуть в ледяной ад и возвратиться оттуда невредимыми – ни один демон не покусился бы на них из страха обжечься.
Как вдруг на край тюфяка, по левую руку от Сьёра, села цикада и потерла крылышками о бока. Цы‑цы‑цы. Рцы‑цы‑цы.
Сьёр отвернулся от Ливы, чтобы получше рассмотреть залетную гостью.
Я был рядом – держал караул с серебряным подносом, на котором желтели две дынные полосы и шелестел единственным крылом свиток Дидо. На секунду мои глаза встретились с глазами Сьёра.
Что ж, взгляд Сьёра рассеял мое наваждение.
Когда мы отворачиваемся, мы всегда что‑то выносим на луче своего зрения. Это как когда ты вытаскиваешь руку из воды, кожа всегда остается влажной, когда из масла – блестит.
Так и взгляд. Когда отводишь его от любимой, в нем запечатлевается эфемерная взвесь ее прелести или по крайней мере остаются догорать угольки вожделения, которым только что пламенел твой взор. И чем значимей для тебя то, на что ты смотрел, тем дольше можно читать воспоминания об этом в твоих глазах.
Некогда я служил человеку, во взгляде которого даже шесть лет спустя можно было разглядеть поволоку тумана над крышами его родного города.
А вот в глазах Сьёра, разглядывающего насекомое, ничегошеньки не прочитывалось.
Ни капли Ливиного счастья не плескалось там.
Малой крохи ее доверчивого обожания не обронил в них мир. И даже мизерной толики предупредительной нежности, которой Сьёр только что угощал «свою радость», мою Ливу, я в них различить не смог.
В каждый момент времени Сьёр думал лишь о том, что видел.
Завтра он будет рассказывать об одуванчиках Велелене, как только что Ливе.
Это не преступление – казнить тех, что отворачиваются от любимых женщин так, как отвернулся от Ливы Сьёр.

* * *

– А теперь пишите… – сказал я, для убедительности опуская на дворянскую шею Сьёра лезвие меча.
Узкая стальная прохлада остудит его мозги и не даст ему пороть горячку.
Впрочем, если хочет пороть горячку – пусть порет. Будет переписывать свое письмо столько раз, сколько потребуется. Впереди у меня – вся ночь.
– Что писать‑то? – прогугнил Сьёр, искоса глядя на меня.
– Пишите так. «Дорогая Лива! Обстоятельства изменились. У меня есть несколько минут, чтобы сообщить тебе о моем отъезде…»
– Рыбий гроб тебе в душу, Оноэ!
– Пишите…
– Что это за бред?! Я никуда не уезжаю! Слышишь?! Никуда! – сверкнул глазами Сьёр и беспомощно рванулся.
Напрасно. Я сплел для него прочные путы. А мой друг‑ариварэ, придворный колдун Дома Пелнов, напрочь вычистил из них качество разнимчивости.
Да и связал я его по системе Конгетларов, легендарных ассасинов Синего Алустрала. Водить рукой по бумаге Сьёр еще мог, а вот попытки вырваться лишь затягивали умные узлы и причиняли ему боль. В этих путах Сьёр похож был на марионетку.
– Пишите, – монотонно повторил я. – «Дорогая Лива! Обстоятельства изменились. У меня есть несколько минут, чтобы сообщить тебе о моем отъезде. Мои финансовые дела расстроены…»
Сьёр послушно нацарапал продиктованное. Через его плечо я посмотрел на лист. Почерк у Сьёра был, как я и ожидал, меленьким, дрыгающимся.
– Хорошо. Дальше. «Мои финансовые дела расстроены. Я вынужден срочно отбыть в Магдорн. Думаю, мое отсутствие продлится около полутора лет…»
Пока Сьёр карябал, я, не отнимая меча, принялся рассматривать его кабинет.
Антикварная мебель, книги, наши и привозные, – с заметным преобладанием старца Руи, трактатов по теории и практике торгашества и военному делу. Этажерка с письменными принадлежностями. Печати – рядками, кисти и перья – грядками.
В ажуре и бумаги. Они рассортированы по ящичкам, на боках ящичков чинно танцует цифирь.
Все как и должно быть в кабинете скучного деляги.
Разве что пыли и мусора больше, чем у среднего скучного деляги. А все потому, что Сьёр предпочитал приходящую прислугу. Не столько даже из экономии, сколько из‑за того, что был скрытен и тяготился всяким обществом.
Кстати, будь у Сьёра домашние слуги, мне пришлось бы нелегко. Ведь я никогда не решился бы убить человека просто потому, что он подвернулся под руку.
Вскоре обнаружилось и кое‑что занятное – женский портрет в овальной раме из густого ядовито‑зеленого стекла.
С него на меня глянула молодая женщина из Дома Ганантахониоров.
Тяжелая нижняя челюсть, прямой широкий нос, высокий, почти необъятный благодаря неудачной прическе блестящий лоб, бессмысленные глаза…
Таких девушек Дидо называл чугунными. В том смысле, что чувства их столь же тяжкопереносимы, сколь и непрочны. Под портретом сильно не хватало пояснительной надписи «Дура».
– Не смей трогать мои вещи, мерзавец, – зашипел Сьёр.
– Это ваша бывшая? – осведомился я.
– Не твое дело.
– Тогда продолжим. «Мое отсутствие продлится около полутора лет. Прости меня, если сможешь. Я буду всегда любить тебя, Лива. Если мне суждено умереть на чужбине, перед смертью я буду думать о днях, проведенных вместе с тобой. Твой навеки Сьёр».
Выспренность выражений была мне чужда. Но, уверен, если бы Сьёр сочинял Ливе письмо, он бы выражался именно так.
– Разнеси тебя чума, Оноэ! Я не буду этого писать! Не буду! – снова взорвался Сьёр. – Не знаю, что ты задумал, но я никогда не буду в этом участвовать! Лучше сдохнуть!
На этот раз Сьёр взбрыкнул слишком ретиво, и мой меч все же чиркнул его по уху.
Кровь рванула из Сьёра не наперстками, а кувшинами. И лила долго и нудно. Такой уж это орган – ухо, совершенно по этой части неумолчный.
Кровь залилась Сьёру за шиворот, напитала его кафтан, образовала на полу систему сообщающихся алых водоемов, изгадила почти готовое письмо.
Впрочем, не жалко. Уверен, начни я его проверять, тут же обнаружилось бы, что в углу Сьёр нацарапал какую‑нибудь незапланированную строчку‑вопль вроде «Не верь ничему!» или «Оноэ – предатель!».
Так что с неизбежностью второй попытки я смирился заранее.
Я сорвал с окна портьеру – даром что теперь с улицы можно было видеть внутренности комнаты. (В принципе, конечно, можно. Да только кому она нужна – комната в летнем домике на самом берегу океана?)
Тяжелая ткань с серебряной нитью пить Сьёрову кровищу не хотела, но я все же кое‑как управился. Вскоре стол был почти чист.
Правда, тут же обнаружилось, что руки Сьёра красны от крови.
Пришлось сходить к колодцу за водой. И открыть окно, чтобы проветрилось.

После четырехведерного ледяного шквала, который я обрушил на Сьёра, дело пошло веселее. Он по‑прежнему ругался, но писать не прекращал и попыток вырваться не делал.
Я же возвратился к своим разысканиям. Возле огорода письменных принадлежностей обнаружился пакет, отчаянно воняющий знакомыми духами. Хрустнула сургучная печать.
Ну‑ну…
В пакете содержались: платок носовой с вышитой клубничиной – одна штука. Письмо Велелены своему «непознанному, но уже дорогому» жениху – одна штука (судя по слогу, писано под диктовку выдумщицы Зары). Лепестки чайного дерева, символизирующие чистоту (Велелены) и несокрушимость намерений (очевидно, Сьёра), – тринадцать штук.
Письмо было доставлено шесть дней назад. За это время Сьёр не удосужился поинтересоваться, чем одарила его невеста.
– Понять не могу, чего ты всюду лазишь, Оноэ. Зачем тебе это нужно? – спросил меня Сьёр.
– Я просто любопытен, – честно ответил я. – Это одно из моих качеств.
Но Сьёр мне не поверил. Как и большинство патологических лжецов, он был склонен подозревать в неискренности даже младенца, хватающего губами грудь.
– Только не нужно вот этого вот, – скривился Сьёр. – Лучше скажи, сколько она тебе заплатила.
– Кто? – Я действительно не понял.
– Велелена.
– Велелена не имеет к этому никакого отношения.
– Значит, как я и думал… – Сьёр сокрушенно опустил голову. – Как я и думал… Дрянь. Паршивая дрянь! Уродка!
– О ком это вы?
– Вроде ты не знаешь, – презрительно хмыкнул Сьёр.
– Нет.
– О Ливе твоей блядской – вот о ком!
– Поверьте, Лива тут ни при чем.
– Как же… Ни при чем… Нашел простофилю… Какая мерзость… Какая мерзость! – В глазах Сьёра – о, ужас – блестели слезы. Похоже, он верил в ту чушь, которую нес!
Он был так жалок, что мне захотелось проявить милосердие. И слегка проредить тот бурьян, которым заросли его мозги.
– Посудите сами, Сьёр. Если бы Лива приказала вас отловить и стреножить, зачем было бы мне диктовать вам это письмо Ливе?
– Да кто ее знает, эту Ливу?! – взволнованно выпалил Сьёр. – Узнала небось про нас с Велеленой, разозлилась и…
– Что «и»?
– И решила какую‑нибудь глупость заделать в своем духе… Из мести…
– Тогда логичнее было попросить меня надиктовать вам письмо Велелене. Что‑нибудь вроде «Ты – отвратительная жирная корова. Я ненавижу тебя, Велелена. И буду ненавидеть вечно. Сьёр». Верно?
– Что я ее… не знаю, что ли? – словно в трансе продолжал Сьёр, он вообще меня не услышал. – Поверь мне, выродок стеклянный… После того, как ты поимел женщину во все пригодные для этого отверстия, она для тебя больше не загадка… Такая же, как все эти суки…
– Не нужно так говорить.
– О‑хо‑хо! Бедный глупый Оноэ! Будто ты сам не знаешь, что такое эта Лива!
– Не нужно так говорить, – повторил я и приставил меч к его горлу. Если поцелуй, отданный Сьёром Ливе тогда, на террасе, заставил меня отказаться от плана со снятием кожи ленточками, то последняя тирада едва не вынудила меня к нему вернуться.
– Что ж, вперед, воин‑ариварэ! Я готов писать письма хоть до рассвета! – словно во хмелю, выкрикнул Сьёр. – Скажи еще, что ты меня сейчас зарежешь!
– Не сейчас. – Я был серьезен, как сама смерть. – Сначала вы вложите в письмо листки чайного дерева, семь штук. Свернете его, как обычно, запечатаете своей печатью. И лишь только потом я убью вас. А письмо доставят Ливе. По крайней мере в этот раз она не будет так  волноваться по поводу вашего внезапного исчезновения…
Я посвятил Сьёра в мой план. Не утаил даже своих колебаний по поводу того, какие дрова для кремации его тела следует предпочесть – кипарисовые (сообщают праху бальзамический запах), сосновые (ускоряют процесс) или буковые (дешевле).
Но он мне снова не поверил.
Может, как и многие Лорчи, он в глубине души полагал себя бессмертным? Находящимся под особым покровительством свыше? Неранимым и непалимым?
Готов поверить даже во все это скопом.

Ночь выдалась долгой.
Когда я отлучился на кухню за лампой, на которой подогревают до нужной консистенции почтовый сургуч, Сьёру удалось совершить невозможное – он вырвался из моей заколдованной паутины.
То ли вода, которой я окатывал окровавленного Сьёра, в колдовстве что‑то некстати размочила?.. То ли хваленое везение Лорчей, без которого ни пресловутая отвага, ни доблесть, ни верность Лорчей были бы невозможны, дало о себе знать?
Сьёр выскочил в окно, испуганно крякнул – мой нелепый пациент умудрился подвернуть ногу – и поковылял (не скажешь же, что побежал) к кладбищенской ограде. По иронии судьбы, кратчайший от дома Сьёра путь в город живых лежал через город мертвых.
В минуты наивысших переживаний, например, в апогее холодной ненависти, мы, ариварэ, обретаем способность изменять качества своего тела. Я был уверен, что, буде я прибегну к трансформе, позволяющей перемещаться по воздуху и в толще вод, я окажусь возле Сьёра в считанные секунды…
Даже если я побегу, как человек, на своих двоих, я догоню хромоножку очень быстро.
Поэтому я не торопился. Очень уж мне понравилась идея, которую подбрасывала сама судьба: убить Сьёра на кладбище. Это куда правильней, чем в кабинете.
Так я и решил – пусть добежит до кладбища сам.
И дал скотине Сьёру маленькую фору (звучит как будто стишок из Дидо, если «маленькую» пустить с красной строки).
Пока он ковылял через покойницкий околоток, я успел согреть сургуч на лампе, разгладить лепестки чайного дерева, проверить и запечатать письмо и даже заглянуть в спальню, что располагалась в соседней от кабинета комнате.
И здесь не обошлось без впечатлений.
Запомнилось овальное зеркало, возле которого Сьёр обыкновенно охорашивался. С целой батареей втираний, румян и пудрениц, с букетом кисточек и щеток, готовальней пилочек и пинцетов да хрустальным кряжем островерхих флаконов у нижнего его берега.
А ведь как Сьёр любил порассуждать о том, что следить за внешностью – жалкий удел «баб и педиков». И что настоящие мужчины должны украшаться внутренней красотою, довольствоваться ледяной водой и мылом…

В ту ночь трансформа далась мне легко.
Словно я всю жизнь только и делал, что перевоплощался. (Хотя на самом деле меняться мне случалось от силы раза четыре – уж больно утомительно это, как людям рожать или болеть холерой.)
Я даже не успел разоблачиться. Сбросил лишь сине‑черную маску, которая закрывала мое «лицо».
Одежды попросту истлели на мне, когда мое внутреннее эфирное тело, повинуясь размыкающему заклинанию, вдруг принялось разъедать внешнее искусственное.
Да, хитроумные человеческие маги смогли заточить пойманных ариварэ в плотные стекловидные тела, которые делали нас похожими на мужчиноженщин с их отростками‑конечностями и наростами‑головами. Но вот уж сделать так, чтобы мы не могли время от времени растягивать и расплавлять их, эти тела, и в этом жидко‑воздушном состоянии носить за собой куда нам вздумается, – эта задача оказалась придумщикам не под силу.
А может, не в силе дело. И человеческие маги оставили нам доступ к законному нашему чуду с особым умыслом. Ибо знали – без трансформы ариварэ становятся «почти людьми». А мир, в котором живут одни только люди и «почти люди», – невыносимое, страшно скучное место.
После трансформы я стал облаком в коконе из другого радужного облака (это и было расплавленное стеклянное тело).
Прихватив с собой меч, без которого казнь Сьёра обещала превратиться в нудный долгий труд, я взвился над домиком на высоту самой рослой башни Гнезда Бесстрашных. И принялся искать Сьёра.
Найти его оказалось нетрудно, ведь после трансформы вся поверхность моего тела стала зрячей. Сьёр хрустко пробирался сквозь заросли сухого уже люпина, завсегдатая проселочных дорог, запущенных садов и средней руки кладбищ.
Тогда я сделал из правой части своего тела лук, из левой – стрелка, а из меча – стрелу.
И, метя в изрядный могильный холм, заваленный принесенной из города в поминальный день траурной флорой – его Сьёр как раз обминал по сухостою, – выпустил свою стрелу в цель.
А сам, воссоединив левое с правым, в образе косматой звезды помчался со стрелой взапуски.
Я перехватил стрелу‑меч в тот момент, когда клинок находился уже в мизинце от нефритовой шеи завядшего георгина, что венчал курганчик. Воссоединившись с мечом, я замер в неподвижности.

– Да чего ты от меня хочешь, в конце концов, а? – плаксиво поинтересовался Сьёр. Он отбросил прочь обломки дрына, которым только что намеревался проткнуть меня, радужно сияющего светом обратной трансформы.
– Я уже говорил. Я хочу вас убить, господин Сьёр.
– Тогда чего ждешь? На твоей стороне такие силы…
– Я хочу, чтобы вы прежде извинились перед Ливой.
– Я так и знал… – Сьёр скривил мученическую рожу и принялся озираться по сторонам, вглядываясь в черные кусты. – Ну же! Вот он я! Смотри! Смотри, до чего ты меня довела! – закричал он, ударяя себя в грудь кулаком.
Высматривал он, конечно, Ливу – из моих слов Сьёр сделал вывод, что Лива где‑то здесь и сейчас наблюдает за нами, лежа на животе, как какая‑нибудь лазутчица. Наблюдает и радуется.
– Ливы здесь нет, – тихо сказал я. – И быть не может.
Как ни странно, на этот раз серьезность моего тона Сьёра окоротила. Он тут же перестал вертеть головой и спросил:
– В таком случае перед кем мне извиняться? Если Ливы здесь нет?
– Извинитесь перед Богом. И передо мной. Как будто вы извиняетесь перед Ливой.
– Много вам чести будет, – ухмыльнулся Сьёр. – И тебе, и твоему так называемому богу, и твоей паскудной девке…
– Напрасно вы так… Ведь извиняться все равно придется…
– Я никогда ни перед кем не извинялся! И впредь не собираюсь! – чванливо провозгласил Сьёр и торжественно, по‑львиному тряхнул своей пропотевшей шевелюрой.
Эта однообразная бравада уже начала меня утомлять.
Чтобы дело пошло на лад, я назидательно полоснул его мечом по предплечью, причинив боль значительную, но не обморочную. Сьёр взвыл и схватился за рану левой рукой.
Когда он прекратил скулить, я повторил свою просьбу.
И тут… Сьёр заплакал!
Видимо, пустяковое ранение вкупе с легким вывихом стопы начисто поглотили запасы хладнокровия, отпущенные этому нелепому или, как сказали бы в Доме Пелнов, полоротому человечку.
Он размазывал слезы по щекам той самой рукой, которой только что залеплял губы своей ране. Ладонь его была в крови. Теперь в крови были и щеки.
Словом, вид у Сьёра был нечестивый и гнусный. Хотя каким еще может быть вид нечестивца, чьи качества вполне реализовались?
– Но в чем мне перед ней извиняться? В чем? Я ведь ее любил! Искренне любил! – вопил Сьёр. Он поглядел на меня своими ясными аморальными глазами и прибавил: – И сейчас люблю!
– Тем более нужно извиниться за ложь, – кротко сказал я, не опуская меча.
– Но я не лгал ей! Клянусь!
– Здра‑а‑асьте… – Мне стало смешно до брюшных судорог. Но я прогнал из души веселье и голосом судьи, специализирующегося на изменах Империи, процедил:
– Значит, не лгали?.. Но как же брак с Велеленой? Как же деньги для растратчика‑брата? А ваша «бедность» при шестистах тысячах капитала в недвижимости и промыслах? Не то что у меня, у муравьеда язык от усталости занемеет, возьмись он повторять неправды ваши.
– Тебе этого не понять, Оноэ, – насупился Сьёр. – Это наши с Ливой дела.
– Я не хочу ничего понимать, – строго сказал я. – Я просто жду извинений. Кстати, дурная болезнь, что вы ей подарили… Ей, конечно, скоро будет все равно… Но за нее тоже следует извиниться…
Тут дух воина вновь овладел Сьёром. Видимо, запах крови поощряюще на него подействовал и оживил в Сьёре память поколений, зачинавших своих сынов на неостывших трупах.
Сьёр обезьяной кинулся на меня, перехватил лезвие моего меча голыми руками и даже сумел завалить меня на бок, воспользовавшись тем, что после трансформы мое тело не успело еще как следует налиться тяжестью стихии земли.
Сьёр насел на меня своим немалым, надо сказать, весом. Напирая локтем на то место, где у людей горло, он принялся душить меня. Как и учил его наставник по мертвительным искусствам.
Увы наставнику.
Он не объяснил вверенному ему Сьёрчику, что с ариварэ сразу после трансформы не стоит сходиться в рукопашной.
Я вытек из‑под него, как сметана. И восстановил вертикаль быстрее, чем пятерня стоящего на четвереньках Сьёра, который в таком ракурсе оказался по‑бабьи толстозадым, нащупала рукоять моего меча.
Меч я, конечно, подобрал, не упустив попутно возможности приласкать свое ухо хрустким воплем его суставов под карающей стопой возмездия – в данном случае моей стопой. Жаль, весу во мне было еще мало…
Чтобы отвадить Сьёра от дальнейших попыток со мной бороться, я схватил его за волосы и с силой впечатал лицом в землю.
Звонко сломались о подвернувшийся камень передние зубы. Сьёр снова жалобно завыл.
– Я жду, господин, – твердо повторил я.
Размаянный болью, опухший Сьёр встал‑таки на колени. И, подхрюкивая каждому своему вдоху кровью, которая наводняла носоглотку, просипел:
– Пусть будет по‑твоему… Я извиняюсь перед Ливой.
– За ложь, – подсказал я.
– За ложь, – покорно повторил он.
– И за дурное свое, гнойное семя.
– И за это тоже, – кивнул ханжа Сьёр.
– И за свою жестокость.
– И за жестокость, – буркнул он. И, видимо, решив извиниться «с походом», добавил: – И я больше никогда не буду так делать. Клянусь.
Сия клятва, школярская, как, впрочем, и другие душевные порывы Сьёра, меня особенно позабавила. Ясно же было: так  он и впрямь делать никогда не будет. Клянись не клянись.
Потому что не будет делать вообще никак.
Луна не рухнула в море, указуя мне, что Вселенная требует чуда: спасения нечестивца. Прочие же знаки, которые мой глаз ариварэ исправно подмечал, не сулили Сьёру надежд на спасение.
В кустах прошмыгнула тонконогая и тяжкобеременная рыжая кошка. Дважды ухнул филин. На кафтане Сьёра я насчитал одиннадцать крючков. В общем, ликуйте, могильные черви, псы‑трупоеды и стервятники.
А вот Сьёру никакие знаки были не в толк. Он умоляюще на меня воззрился и, мелко моргая оплывшим глазом, спросил:
– Все?
– Почти все, – кивнул я.
– Тогда я пошел… – Сьёр сделал попытку подняться с колен. Со второго раза и впрямь поднялся.
Невероятно, но факт. Сьёр был уверен, что ему удалось отбояриться!
Повинился – и хорошо! Сказал «больше не буду» – и вперед, жениться на Велелене, распинать на ложе Ливу, тянуть кишки из кредиторов, парить мозги управляющим и вообще «жить нормальной жизнью»!
А я‑то думал, что единственным воплощением качества наивности среди отпрысков Дома Лорчей была моя Лива!
– Стойте как стояли, господин Сьёр. – Я предупредительно отмахнул мечом.
Но он меня не послушал, а может, и не услышал. Я повторил.
Лишь с третьего раза до Сьёра дошло, что я не шутил, когда там, еще в доме, рассуждал о дровах для кремации.
Он весь затрясся, закрыл руками лицо и снова зарыдал.
– Послушай, у меня есть деньги, – сказал Сьёр, утирая розовые сопли запястьем. – Большие суммы.
– Знаю.
– Хочешь, они все достанутся Ливе, раз ты так за нее стоишь? А? Все! Абсолютно все!
– Ливе не нужны деньги. Она все равно станет хутту.
– Тогда тебе!
– Мне деньги вообще не нужны.
Сьёр задумался. Его, как и многих «людей дела», повергали в суровый мыслительный ступор ситуации, когда деньги уже (или еще) не работают.
Впрочем, млел Сьёр недолго. Он пригладил волосы и встрепенулся – к нему в голову забрела очередная «хорошая идея».
– Послушай, а ведь у меня есть взрослая дочь… Ты хоть понимаешь, что, если ты меня убьешь, она останется сиротой?
– В самом деле?
– Да… Дочь… Грехи молодости…
– И насколько взрослая? – спросил я, так сказать, для коллекции, коллекции его врак.
– Ну… пятнадцать лет. Невеста уже.
– Пятнадцать? – с вызывающей иронией переспросил я.
– Да… Первая любовь… Ты должен понимать… Конечно, жениться на ней я не мог, родители, долг, все такое… Да и любовь, как говорится, прошла… Но дитя осталось… Бедная кроха!
Кажется, он пытался меня растрогать! И растрогал. Конечно, не навранной дочерью, а самой попыткой меня растрогать.
– И как же ее зовут? – спросил растроганный я.
Сьёр замялся. А потом быстро выпалил:
– Зоира.
– Зоира… И впрямь печально… Но я обещаю навещать ее, вашу Зоиру. В следующий Девичий вечер обязательно зайду! Обещаю, что подарю ей свадебный подарок. Напишу, что от вас, от «любящего мою маленькую Зоиру далекого папы»… Я заменю ей вас. Придется, конечно, похлопотать… Мы же в ответе за тех, кого погубили, не так ли?
– По‑моему, ты много на себя берешь, – спесиво прошипел Сьёр. – Еще старец Руи говорил, что… – И он принялся рассуждать о судьбе и предназначении, о милосердии и прощении, то есть о вещах, в которых совершенно не разбирался.
Но я его больше не слушал. На мой взгляд, он уже помучился достаточно. Да и живодером я не был.
Сначала я отрубил ему голову, затем, когда шейный фонтан отбулькал, – руки, ноги и совокупительный орган.
Я уже поднял меч, чтобы рассечь туловище пополам, когда из внутреннего кармашка разошедшегося на животе камзола выскользнуло залитое липкой алой кровью письмо.
Я поднял и распечатал его.
«Милый, милый Сьёр. Вы сказали, что полюбили меня с первого же мгновения, когда судьба свела нас на том незабываемом ужине. Так знайте же, я тоже люблю вас страстно и горячо. Вы говорили, что были несчастливы. Что ж, я постараюсь стать для вас тем, чем не смогли (и не захотели!) стать все эти бесчувственные и холодные куклы, играющие чувства, как актер играет пьесу» и траляля, и траляляляля.
Я перевернул лист, заглянул в самый конец. Неужто опять Велелена?
Нет. Некая «С.В.». А на печати колесом растопырила щупальца гербовая каракатица какого‑то не нашего, иностранного извода.
Что ж, если бы я знал про это письмо, я, пожалуй, изменил бы процедуру.
Сначала я отрубил бы Сьёру ноги. Потом руки и совокупительный орган. И уж потом – голову.
А так вышло, что я все же помилосердствовал.
В общем, Сьёр и тут вышел везунчиком, хвала счастливой звезде Дома Лорчей!
Потом я располовинил и расчетверил все половинки и четвертинки тела, столь обожаемого некогда Ливой, раздробил валуном череп и разорвал письмо.
Еще до восхода солнца я свез свой груз на остров, где обыкновенно кремировали прокаженных. Я сжег всю эту грудищу, парко остывающую, розово‑коричневую, костяную и тряпчатую, на погребальном костре. Прах просеял и ссыпал в корзинку.
Жаркие объятия стихии огня оставили от Сьёра всего три качества – нейтральность, легкость и безвредность. По два стакана каждого качества, да и то не полных.

– Ничего сегодня не было? – спрашивает Лива, горячая и бледная. Обычно в таких случаях говорят «бледная как смерть».
– Не было, моя госпожа.
– А что это за тип приходил? Посыльный?
– Перепись. Лошадей переписывали. К войне готовятся.
– Понятно. – Лива деловито кивает и шаркает в сторону своей спальни. Уже возле дверей оборачивается ко мне. – Ну, если что‑нибудь принесут, ты тогда сразу ко мне, ладушки?
– Всенепременно, моя госпожа.
Руки Ливы дрожат мелкой дрожью. Губы похожи на два рукава высохшей речки. У берегов этой речки пузырятся островки герпеса, словно бы подтверждая справедливость поговорки «на печального и вошь залазит». Будь прокляты эти поговорки! О какой бы напасти ни зашла речь, они всегда оказываются правыми.
Лива ждет вестей от Сьёра. Ждет каждый день.
И хотя поддельное Сьёрово письмо было доставлено две недели назад и хотя из него вытекает, что еще долго почты не будет, Лива не теряет надежды на надежду надеяться, что Сьёр пошутил и скоро вернется.
Одно меня утешает: если бы Сьёр и впрямь уехал туда, куда он якобы уехал, он тоже не написал бы ни полслова.
– Писем не было? – спрашивает меня Лива, выходя из спальни через три часа. По тому, какие сухие у нее глаза, и по розовым оттискам на щеках всяк может догадаться: она ревела, зарывшись лицом в подушки.
– Писем не было.
– Ну, если что – ты сразу мне. Ага?
И так день за днем.
И ничего не получается для нее сделать, потому что она не хочет, чтобы я что‑либо для нее делал.
Она даже не моется. Ее постель уже начинает обретать особый грязный запах.
Ест она тоже сама. Не хочет, чтобы я прислуживал. Убирать не дает. Объедки выбрасывает вместе с посудой с террасы. Чайки и мушки‑помойницы довольны.
В комнате, где она теперь обитает, в той самой, пропитавшейся Сьёром, спальне, предметы стоят в точности на тех местах, где они стояли, когда Сьёр в последний раз входил в Ливу, возложив себе на плечи ее белые безволосые ноги.
Старенький, но с недурной вышивкой пояс, который Сьёр однажды впопыхах забыл («впопыхи» вообще были стилем его жизни), произведен в нечто среднее между фетишем и святыми мощами.
По утрам Лива плотно сворачивает его, и он становится похожим на рулет, где вместо ванильного крема – крем золотой и крем серебряный. Затем она торжественно складывает его в ларец, очищенный от семейных драгоценностей.
Там, в ларце, реликвия отдыхает до вечера, когда ее с великим благоговением извлекают.
На ночь Лива берет пояс в постель, наматывает его себе на шею, да так, чтобы один конец непременно касался груди, которая тотчас напрягает прыщики сосков. Лива вдыхает рывками его запах, запах Сьёра – касторовый, земляной, чернильный, – судорожно сводит бедра и снова‑таки ревет, тряско и уже глухо, чтобы потом, намаявшись до бесчувствия, кое‑как заснуть.
Фигуристую чашку, из которой обычно пил травяное вино Сьёр, тоже почестями не обошли. Установлена на семейный алтарь поверх изображений предков и небесных покровителей. Окуривается благовониями.
Все пылинки и соринки, ниточки и волоски, запахи и дуновения, оставшиеся от Сьёра, принадлежат теперь одной Ливе.
Того же, кто проникнет в спальню, в эту заповедную страну воспоминаний, в это святилище Сьёра, где она – верховная жрица, Лива грозилась казнить страшной казнью (зная вкусы Ливы, уверен – четвертует).
«Тебя это тоже касается», – сказала мне она, сверкая адскими своими глазищами.
«Конечно, моя госпожа», – склонил голову я.

Во всем этом безумии была все же полезная сторона: гнусные перипетии, связанные с исчезновением жениха накануне свадьбы, обошли Ливу стороной.
Моя госпожа так и не поняла, кто и с кем собирался бракосочетаться.
Впрочем, понимать что‑либо Лива не старалась. Она оставила меня в карауле и ушла в затвор.
«Лива захворала, лежит в жару. Должно быть, это тиф. Лекарь не велел пускать», – попугаем повторял я всем, кто пытался пробиться дальше гостиной.
«Какой кошмар! Да, тиф сейчас так и лютует! Хорошо тебе, Оноэ, что ты стеклянный и тебя зараза не берет!» – сказала Зара, окидывая меня внимательным хозяйским взглядом.
Прочесть ее мысли смог бы и неграмотный. Она думала о том, как прогонит взашей половину своей дыроухой и криворукой челяди, в первую очередь, конечно, горничных и нянек, когда я после трагической кончины ее бедняжки‑сестры перейду, вместе с драгоценностями и землями, в ее, Зары, собственность.
«Сок петрушки очень полезен. Может, надо давать его Ливе?» – выслушав мои объяснения, пролепетала Велелена.
Она была в своем, идиотском, репертуаре.
«Выходку» Сьёра она восприняла философически.
Как и многие почитатели дым‑глины, она успела накрепко усвоить ложную истину о том, что любое нечто всегда можно заменить любым другим, была бы только дым‑глина. «Не судьба», – решила Велелена, проформы ради похныкав на плече у папеньки.
«Ты думаешь, это уже оно?» – шепотом спросил папаша Видиг, имея в виду, конечно, превращение в хутту. По правде, он был единственным человеком, в чьих интонациях слышалась подлинная обеспокоенность судьбой болящей.
«Еще нет, – сказал я. – Но если так пойдет…»
«Я понимаю, – вздохнул Видиг, складывая на животе свои морщинистые лапки. – Ведь если оракул был – значит надо смиренно себе это самое… Сам крабов этих клятых в молодости с товарищами гарпунил… Знаю, надо скрепить сердце, принимать как должное… И не могу, не могу…»
«Я тоже не могу, господин Видиг».
Чтобы реализовать качества заботливости и привязчивости, которые на время Ливиного сплина просто‑таки осиротели, я принялся ухаживать за лимонным деревом по имени Глядика.
Опрыскивал его, вощил листья, даже удобрить решил лишний раз.
Долго думал, чем удобрить. Дерево шло в лист, и навоза ему больше давать было нельзя.
Наконец придумал – пересаживая Глядику, я высыпал на дно кадки два стакана уже знакомого всем нам праха. По‑моему, применение для Сьёра наилучшее.

О том, что началось, началось , я догадался по скрежещущим, квохчущим звукам, которые доносились из спальни.
Конечно, не только я их слышал, но и весь дворовой люд. В спальне словно бы жестяной слон возился.
Хрустнули опоры балдахина. Звякая оловянными табличками для поминовения и плошками с жертвенным просом, завалился на пол домашний алтарь.
Конечно, я не раз представлял себе, холодея, день этот, отвратительный день.
Тьмократно я себе его представлял.
И все равно вышло неожиданно.
Когда с неделю назад на Ливу напала прожорливость, да такая, что я едва поспевал подносить ей снедь и жаркое, моченые грибы и сваренные на пару каши, питье, сыры, колбасы и фрукты, я мог бы догадаться, что это и есть То Самое.
Но не догадался. Видать, слишком уж долго общался я с людьми, набрался от них способности к самообману.
Тогда же я подумал, что, вероятно, Лива выздоравливает от своего горестного помешательства имени Сьёрова. И, как всякая выздоравливающая, нуждается в усиленном питании.
Ха‑ха‑ха.
В усиленном питании нуждалось крабье тело, пребывающее в первой линьке.
Я стоял на террасе – той самой, где Сьёр некогда наблюдал цикаду. Я обводил взглядом серые по осени морские воды. Моими черными одеждами хлопал «сносящий ветр закатной стороны» (цитата, разумеется), от которого коченеют и, задремав, выпадают из гнезд на мачтах впередсмотрящие…
Если б только у меня было человеческое тело! О, тогда мне, может, тоже посчастливилось бы окоченеть, упасть на скалы и не видеть всего того, что увидеть мне еще придется.
А так хочешь не хочешь – смотри. Чтобы не забывать потом до самой смерти.
Воды волновались не меньше моего. Возможно, даже сам Дух Моря пожаловал и где‑то тут невдалеке парил, заслоняя вялое солнце раствором своих крыльев.
– Ну и где же ты, Сьёр? – захлебываясь собственным ядом, воззвал я, вздымая руки к небу. – Не ты ли обещал «не допустить» этого? Не ты ли клялся Ливу защитить? А? Может, сразишься сейчас на мечах с Духом Моря, бестолочь ты злосчастная?!

Челядь брезговала подходить к смердящей, страшной гадине хутту. Даже находиться рядом с ней было тягостно. Даром что еще недавно гадина эта называлась молодой госпожой.
Большинство дворового люда просто разбежалось, не дождавшись расчета.
Не думаю, правда, что из одного только страха или отвращения. Скорее уж оттого, что всем было ясно: теперь, когда замок принадлежит непонятно кому (ведь хутту не могут, да и не хотят владеть недвижимым имуществом), ловить в Сиагри‑Нир‑Феар нечего. Нужно искать новых хозяев…
Некоторые, впрочем, остались.
Среди них – горничная Тея, которой от Ливы вечно доставалось, и окривевший стражник Бош. Они с озабоченным видом расхаживали по замку, ожидая моих распоряжений.
Но какие у меня могли быть распоряжения?
Оформляющийся хутту больше не просил деликатесов – а о кроличьих тушках и тухлой рыбе ему в прокорм я позаботился загодя. Воды у него тоже было вдосталь. Знай себе твердей, тренируй ходильные лапки, расправляй усики…
Нужно отметить, что с точки зрения челяди хутту был идеальным хозяином. Ему было все равно, на чем спать. Все равно, какая погода. Все равно, тщательно ли начищено столовое серебро. И даже критических дней, насколько я знаю, у хутту не случалось.
Хутту лишь исправно хлюпал принесенной едой, которую он крохами отправлял в несоразмерно махонький в сравнении с его крапчатым туловом ротик, и раздувался, раздувался.
Когда его разнесет настолько, что он начнет задыхаться в спальне от тесноты, придется открыть для него выход в гостиную (сейчас он наглухо забаррикадирован).
А когда подойдет к концу вторая линька и Лива окончательно воплотится в гигантского плавающего краба, мне придется изыскать способ спустить тварь на воду.
Потому что, если предоставить тупицу хутту его собственным природным порывам, которые влекут его в море по наикратчайшей, он, пожалуй, просто бросится с террасы вниз и расколет свое хитиновое тело об острые скалы.
Хочу ли я, чтобы моя Лива расколола об острые скалы свое новое хитиновое тело?
Это вопрос, над которым я ломал свою стеклянную голову несколько дней.
Выходило, что не хочу (хотя по дурацкой человеческой логике я должен был бы хотеть, чтобы мучения Ливы прекратились как можно быстрее).
Нет, не хочу. Ведь мы, ариварэ, знаем: путь должен быть пройден до конца. Потому что только там, в конце, путникам приоткрывается его смысл.
Там, у последнего предела, путникам прощается то, что они натворили по дороге.

* * *

– Знаете, господин Оноэ, – сказала мне Тея, когда мы сидели с ней в гостиной и вслушивались в возню за дверями спальни, – самое ужасное – это то, что она молчит. Вот если бы она кричала… Ведь чудовище – оно же должно кричать, так?
– Теоретически – да. Но хутту не кричат. Они же морские чудовища.
– Как вы думаете, она нас узнает? Ну… то есть она может кого‑нибудь вообще узнать?
– Не думаю, что узнает.
– А если я зайду и что‑нибудь ей скажу? Может, она хотя бы рассердится?
– Проверять не советую. Один неловкий разворот ее клешни просто порвет тебе грудь. И ты даже не узнаешь, это она сердится из‑за твоей назойливости или же умиляется твоей верности.
– А если бы… а вот если бы… – Тея запнулась и покраснела. Похоже, ее вогнали в мак собственные мысли. – А если бы господин Сьёр сейчас… ну, приехал? Она бы его узнала?
– Нет, не узнала бы. Хутту – не люди. Душа человека заключена в теле хутту, как червячок в яблоке. Причем душа эта как бы спит. И будет спать, пока смертельная боль ее на мгновение не разбудит, – не скрывая своей муки, сказал я и уже обыденным тоном добавил: – В общем, Сьёра она все равно не узнает… Да он и не приедет.
– Да… Не приедет, – согласно повторила Тея.
Но по сходящемуся движению ее бровей, по бегству ее пальцев с моего колена я догадался, что девушка мне не поверила. Точнее, не до конца поверила. Втайне она считала, что Сьёр вот‑вот вернется или по крайней мере что он «может вернуться». И что, буде он вернется, его поцелуй, как в сказке про зачарованную княжну, возвратит Ливе человеческий облик, ведь любовь – она же все побеждает и превосходит. Об этом‑то и пишут в романах, разве нет?
Так мы и сидели с Теей день за днем. И никто нас не тревожил. Ни сестры, ни даже папаша Видиг. Только Глядика шелестела для нас своими беспечными листьями.

К тому дню, когда страхолюдина была готова покинуть свое убежище, у меня уже все было готово. Стоило хутту, распистонив мощными клешнями балюстраду, ринуться к воде, как его тело подхватила крепкая, из воловьих жил, сеть.
Кривой Бош дал команду наемным работникам. Сеть вместе с дергающимся в путах крабом приподнялась, влекомая механизмом, и медленно поехала вниз, в самую гущу пенного прибрежного бурления.
Еще чуток – и хутту в морской стихии, среди холода и соли, на пороге бесконечной синевы.
В общем, самое время нам с Ливой прощаться…
Точнее, не «нам». Мне.
Едва ли Лива, спящая душа которой, конечно, сохранила невозбранными и все свои кипучие, и все свои кристальные качества, осознает сейчас сколько‑нибудь внятно, что значит «прощание», кто такой Оноэ…
Неравнодушными глазами я следил за тем, как сеть медленно снижается… когда в лучах показавшегося из‑за клочковатых штормовых туч солнца блеснуло… блеснул… пояс Сьёра.
Влекомая невесть каким уже – но не человечьим, нет, – порывом, тварь стиснула его хилыми своими челюстями и повлекла за собой в последнее странствие.
– Господин Оноэ, посмотрите, что это там? – спросила Тея. Сначала мне показалось, она тоже заметила пояс. Но она указала пальцем в другую сторону – в сторону кое‑как зашторенного туманом горизонта. Тея стояла рядом со мной, укутавшись по случаю невероятной холодины в Ливино одеяло из шкурок бельков. – Это ведь корабли там, да?
– По‑моему, так.
– Это Лорчи?
– Вероятно. Кому здесь еще быть?
Однако я ошибся. Это были не Лорчи.
Это были Гамелины со своими длинношеими черными лебедицами на серых парусах.
А рядом с ними – Орнумхониоры, до того обнищавшие, что даже вышить на новых полотнищах свои гербовые фигуры им не хватило средств.
Они шли к Сиагри‑Нир‑Феар, чтобы набрать пресной воды.
Корабли, на всех парусах приближающиеся к пристани, меня встревожили. Ведь их команды быстро обнаружат и скорее всего изничтожат барахтающегося у берега богомерзкого хутту.
Ибо убить проклятую тварь искони считается среди Благородных Домов Синего Алустрала хорошим предзнаменованием. А все, кто приложил руку к этой охоте, долгое время после почитаются счастливчиками…
А ведь я так надеялся, что увидеть смерть хутту своими глазами мне не случится!
Не знаю уж, была ли это шутка мстительного Духа Моря. Или же над Ливой в очередной раз пошутила сама судьба, но… но в тот миг я едва не завопил.
В тот миг я едва не стал человеком. Ведь именно людям, а не нам, ариварэ, на роду начертано присмаковываться день за днем к ужасному вкусу земного воздуха – ко вкусу безысходности. И испытывать при этом боль.
Мысль о том, что вот сейчас две дюжины головорезов с улюлюканьем и матерками метнут в мою радость, в мою обезображенную, но по‑прежнему непереносимо любимую Ливу гарпуны из промыслового стреломета, больно уколола меня в самое «потаенное я» (которое нам, ариварэ, заменяет сердце).
Тея трагически всхлипнула. Вероятно, она тоже представила себе, как из‑под пупырчатого бурого доспеха уродца брызнет розовое, с оранжевой жилкой, мясо.
– Я уже один раз видела такое… В детстве. Помню еще, кричала одна старуха, жена рыбака. Пыталась его защитить, свое чудовище… Она его долго прятала, выкармливала… Ее едва оттащили… Помню, я тогда не понимала, чего она так убивается, ведь это такая гадина, даже смотреть противно…
– А теперь?
Тея не ответила, но только тесно прижалась ко мне и, не уронив ни слезинки, уткнулась в плечо носом. Я обнял ее. Росту в ней было совсем мало.
Тепло девушки явственно напомнило мне живое, бархатное тепло Ливы, которое вот‑вот уйдет из этого мира в другие, где мне, ариварэ, его уже не догнать.
И я вдруг осознал, что не буду стоять вот так, в обнимку с верной призраку госпожи Теей, и смотреть как убивают мою недосягаемую, ненаглядную, непознанную, подбирая подходящую к случаю цитату из Дидо. Не буду.
Просто потому, что не смогу.

Кажется, это было двадцать пять дней назад.
А может быть – тридцать пять.
В открытом море трудно считать дни. Не по чему. Ни тебе календарей, ни счетных палочек, ни даже деревьев, на коре которых можно делать зарубки.
Двадцать пять дней назад я на глазах у сотен зрителей – по преимуществу матросов и наемных воинов – совершил самую эффектную свою трансформу.
Я поспел вовремя – стрелки на одном из парусников уже успели приметить хутту и даже расчехлили луки. К счастью, волнение было слишком сильным, да и лучники позорно мазали.
В образе светящейся перламутровой капли величиной с тунца я приблизился к Ливе. Лучники принялись садить в меня с тем же энтузиазмом, с каким только что садили в хутту.
Ну да что мне их стрелы? Они шли прахом от одного лишь соприкосновения с моей оболочкой.
Разумеется, будь я живым в обыденном, расхожем человеческом смысле, за те минуты я умер бы раз тридцать, ведь ядом были напитаны те стрелы.
И еще раз сто я умер бы за последующие четверть часа, когда мое эфирное тело ариварэ, мобилизовав все свое качество ловкости, обволакивало хутту, неуклюже качающегося на волне, создавая некое подобие охранительного пузыря.
Наконец под самым крабьим брюхом мне удалось сомкнуться.
Осыпаемые стрелами и ругательствами, мы направились к спасительным гротам, которых немало в каменном подбрюшье скалы, на загривке которой стоит Гнездо Бесстрашных…
В последний раз взглянув на террасы замка, я заметил там Тею в белой накидке. Славная девушка махала мне рукой. Глупенькая, беги скорее, беги из пустого замка, прячься от куражливой солдатни, пока эти разозленные неудачей недоросли не задрали твою оборчатую юбку тебе на уши. Вот что хотелось мне Тее крикнуть.
Но я не крикнул, да и не услышала бы меня Тея.
С тех пор мы вдвоем с Ливой.
Едва ли она осознает, что я сделал для нее, или понимает, как именно я продлил ее жизнь.
С осознанием у хутту туго. Единственный вид осознания, которым сполна наделил этих тварей Дух Моря, – это осознание физической боли. Впрочем, даже того осознания, что у хутту все же имеется, мне хватает.
Ушедшие дни не были напрасными – мы с Ливой наладили некое подобие диалога.
По крайней мере теперь она знает, что я – это я.
Мне даже удалось физически почувствовать ее, крабьи, радость и удивление по этому поводу.
И чем больше я смотрю на хутту (а смотрит на него вся внутренняя поверхность моего тела), тем больше сходства с обликом моей прежней Ливы я в нем нахожу.
Мутный глянец крабьей спинки напоминает мне русый отблеск Ливиных волнистых волос. А слепые бусины крабьих глазенок, несомненно, походят на ее глаза, какими они бывали в минуты, когда Лива думала о чем‑то особенно далеком и невиданном, например, о блистательном прошлом Дома Лорчей или об одуванчиках.
А когда хутту ест, в размеренных движениях его челюстей и медленных хлопотах клешней мне удается уловить отголоски того тяжеловесного обаяния, что отличало Ливу в ее человечьем теле.
И разнеси меня холера, если я не понимал теперь Ливу с ее обожествлением Сьёрова пояса, ведь она всего лишь умудрялась различить в златотканой парче пояса ту ниточку, из единокровных которой был соткан черный холст Сьёровой души.
Кстати, о Сьёре мы с Ливой еще не говорили. Но, конечно, будем.
Вероятно, рано или поздно я расскажу ей все, как было. Не утаю даже своих запоздалых сомнений в том, являлась ли та казнь Сьёра собственно казнью, а не тривиальным убийством соперника. Ведь теперь, по прошествии месяцев, я не боюсь сознаться в том, что моей разящей рукой двигал не только дух мести, но и дух ревности.
Правда, сомневаюсь, чтобы крошечный мозг хутту был способен промыслить разницу между ревностью и местью. Ну да это ничего.
Так мы и дрейфуем от острова к острову, влекомые теплым течением. Сторонимся густонаселенных побережий и торговых караванов, жмемся к рыбачьим областям и разграбленным замкам, где много пищи для хутту – одних утопленников хоть заешься…
Конечно, рано или поздно мои силы истают. И я не смогу больше сдерживать натиск хищного мира на глупую пучеглазую тварь.
Тогда Ливу загарпунят какие‑нибудь случайные китобои просто так, для развлечения. А потом ее тело пойдет ко дну, где его сожрут морские рачки и блошки.
Что ж, это справедливо.
Ведь не только шелк волос таких красавиц, как Лива, делается в небесных мастерских из ласкового тепла летних дождей. Но и ласковое тепло летних дождей в свою очередь сотворяемо из текучего шелка волос таких, как Лива, растворившихся в мире без остатка.
Таким видим круговорот красоты в природе мы, ариварэ.

Недавно нас снова занесло течением в окрестности Гнезда Бесстрашных. Заныло во мне вечное мое любопытство.
Оставив Ливу медленно пировать на пляже у трупа синей акулы, выброшенного вчерашним штормом, я окатил обжору брызгами и взмыл в небо. Сквозь густеющие сумерки я устремился на свет замкового окна.
В знакомой гостиной, где прибавилось мебели и основательных роскошеств вроде бронзовых голых женщин, сидели деловитая Зара, раздобревшая Велелена и смертно постаревший папаша Видиг.
Зара жарко жестикулировала – видать, объясняла папаше Видигу нечто злободневное.
Покусывая губу, Велелена штопала кружевное покрывало из Ливиной спальни и время от времени Заре поддакивала.
Слов я не разобрал – весна запаздывала, и окна все еще оставались наглухо законопаченными. Впрочем, готов биться об заклад, что говорили они о скором замужестве Велелены.
На хорошо знакомом мне столике стояли хорошо знакомые пиалы.
В углу дичились сложенные поленницей свитки остроумца Дидо, никому в Сиагри‑Нир‑Феар без Ливы не нужные. Впрочем, ведь это Гнездо Бесстрашных, а не Гнездо Начитанных…
Обнаружилось в интерьере и кое‑что новенькое: в кадке, расписанной каллиграфом Лои, буйно цвело лимонное дерево по имени Глядика.
Цветы его были белы, как кожа Сьёра, а их душный аромат просачивался даже на улицу. Видимо, способность проникать Глядика тоже переняла у него, у Сьёра.
Глядика смотрелось нарядно и молодо, даром что скоро разменяет четвертую сотню лет. Что ж, мое удобрение пошло дереву на пользу!
А может, вдруг подумал я, кое‑что святое в Сьёре все же было. Может, перед тем, как испустить дух, он все же вспоминал Ливины ни‑на‑кого‑так‑еще‑не‑смотревшие глаза с белесоватыми ресницами, ее заголенные плечи и раскаивался не для виду, раз такие цветы вызвал к жизни его прах…
Окончить свою мысль я не успел. Рядом грохнула железная ставня – ее сорвал со стального крюка входящий в силу ветер.
Зара и Велелена тревожно обернулись на звук.
Папаша Видиг прокряхтел свою «старостьнерадость» и поплелся выяснять, что это там гремит…
Я глянул вниз – волны все наглее облизывали пляж, где я оставил мою Ливу. Скоро будет шторм. А это значит, нам пора в открытое море.
А вот когда, следуя холмистой лунной дорожкой, мы отойдем от берега, я попробую объяснить Ливе, что такое лимонное дерево.

Севастополь – Харьков
Май–октябрь 2003 г.

От автора

Счастливый конец – частый гость в современной фантастике, но довольно редкий – в моих книгах. У моей музы печальный голос. Возможно, поэтому часто можно услышать, что я жесток по отношению к своим героям – немногим из них удается выйти из жизненной схватки целыми и невредимыми. Что ж, и «Песнь о Роланде» оканчивается смертью графа Роланда, а «Фиаско» Станислава Лема – гибелью пилота Пиркса. Но ведь на самом‑то деле каждый из нас втайне мечтает о том, чтобы «все закончилось хорошо»?
Однажды я почувствовал, что устал от собственного пессимизма. И написал рассказ «Серый Тюльпан», который, я надеюсь, заставит поверить в чудо даже закоренелых реалистов. На страницах «Серого Тюльпана» читателя встретит взрывоопасное трио действующих лиц – двух девочек‑подростков и варвара, больше жизни любящего своего коня, труп которого он ищет (и находит!) на бранном поле. Девочки пришли на зловещее поле, заваленное непогребенными телами, чтобы найти там колдовское растение – Серый Тюльпан, варвара же привела в недоброе место необходимость принести жертву могущественному языческому божеству, ответственному за благополучие боевых скакунов на том свете – в раю зверей. Этой несуразной компании предстоит воочию убедиться в силе Серого Тюльпана и оценить иронию затейницы‑судьбы.

Серый Тюльпан

На бранном поле, остро пахнущем гноем и кровью, сидел, обхватив руками колени, варвар по имени Фрит.
Его волосы были скрыты под кайнысом – бесформенным головным убором из некрашеного войлока, похожим на шляпку бледной поганки. Да и сам Фрит был бледным и поганым – последнее, конечно, относилось к его моральным качествам.
Мародеры, которых в той местности звали по‑простому дергачами, оставили поле еще вчера вечером. Некоторые едва шкандыбали, сгибаясь под тяжестью мешков с добычей. Другие – те, кто был достаточно удачлив, чтобы исповедовать лентяйский принцип двух «д» (драгметаллы плюс дензнаки), – шли налегке и посвистывали. Смекалистые делали из попон волокуши и, нагрузив их доспехами, оружием и златотканым платьем, содранным с благородных гиазиров, впрягались в них вместо лошадей и тащили добро, тяжело пыхтя, к реке. Там хлюпали брюхами вместительные лодки, отходили баркасы с остатками войск: победители вниз по течению, побежденные – вверх.
К ночи равнина совершенно обезлюдела – смельчаков, которые отважились бы провести ночь в Полях, как обычно, не сыскалось.
Потому что в гробу карманов нет.
Потому что жизнь дороже денег.
В общем, лишь воронье, проклятое‑помянутое в сотнях сотен баллад и застольных песен – такие песни на свадьбах не поют, только на тризнах, – с опытным видом шарилось над остывающей сечей.
Про то, что творится в Полях первые три ночи после сражения, ветераны рассказывали страшные вещи – не диво, что они первыми драпали с Полей, когда становилось ясно, кто кого. Даже калеки, и те старались поспеть затемно, хоть на своих троих.
Местное население ветеранским рассказам вторило. И хотя всегда находились образованные молодые люди из уважаемых семей, склонные все презирать и подвергать сомнению (особенно же рассказы о призраках, демонах земли и хищном ветре), правду знал каждый: по истечении третьего дня трупы людей и животных, погибших в сражении, куда‑то деваются.
Исчезают – и все. Земля их, что ли, жрет?
Первая ночь с ее хмурыми чудесами прошла.
А поутру в Поля явился Фрит. В молодости он и сам пробавлялся дергачеством, так что вид сотен распотрошенных тел не был ему внове. Тем более в отличие от других дергачей он знал, что из ловушки Полей, погруженных в трехдневное призрачное бешенство, все‑таки можно выскользнуть. Нужно только быть чистым, не брать чужого и уметь говорить так, чтобы тебя слышали там.  И знать лазейки.
Фрит пришел с рассветом и потратил почти полдня на поиски Эви – отменно сложенного серого жеребца чистых аютских кровей.
Нашел.
Нашел своего серого сокола, птицу быстролетную, лапушку‑заю, дурилу хвостатого – как он его только не величал.

Некоторое время Фрит сидел себе аутичной обезьяной и смотрел в землю, ничего не говоря.
И лишь когда порыв ветра сковырнул шапку с его варварской башки, он распрямил спину и вытянул затекшие ноги.
– Уф‑ф!
Он придвинулся ближе к коню и погладил его по узкой морде с белой проточиной до самых ноздрей. Черным алмазом горел застывший конский глаз – он смотрел прямо на Фрита.
Эви был мертв – еще в начале сражения ему перебили хребет двуручной секирой. Метили, конечно, в седока. Но лезвие безымянного наемника князя‑самозванца Мергела окс Вергрина, оскользнувшись об оплечье добротного кожаного доспеха супостата, соскочило вниз, срезало бахрому с потника, ворвалось в тугое конское мясо и, протиснувшись между позвонков, перерубило горемычному животному спинной нерв.
Конь лежал, вытянув далеко вперед шею, свитую из холодных мускулов, – будто готовился к последнему прыжку. Он подогнул под брюхо ноги с широкими копытами, опушенными поверху длинной серой шерстью, и сердито обнажил желтые зубы – не иначе как саму старуху‑смерть укусить пытался, да не получилось.
– Эви‑Эви, птица моя быстролетная… А ведь шестнадцать лет – не возраст! Не уберег… Не сохранил… – скорбно приговаривал Фрит, перебирая пальцами конскую гриву мягкости необычайной – куда до нее холеным косам иных красавиц. – Но ничего. Это еще не конец. Мы еще встретимся с тобой, погуляем. В Слепой Степи встретимся. Я, Фрит, обещаю! Клянусь!
Нет, он не принимал участия во вчерашнем сражении. Отсиживался в осиннике за несколько лиг к северу и трясся от страха – как бы княжеские разъезды не приняли его за шпиона со всеми вытекающими.
Сыскав себе пустующую землянку зверовщиков, Фрит устроил у закопченного очага жертвенник. Кое‑как разжег огонь, воскурил последнюю щепоть благовонной смеси. И торопливо зарезал на нем двух недомерочных, с тусклым летним мехом хорьков. А когда земля насытилась кровью, возложил на жертвенник четыре огромных желудя, прутик омелы и горстку сахару – все как положено. Он даже окропил жертвенник честным вином! Когда жертва была принята, Фрит обстоятельно помолился – он просил бога войны Куриша пощадить Эви, волею злого случая оказавшегося в Полях.
Не помогло.
Наверное, жертва показалась худосочной. Или на мольбы профессиональных трусов вроде Фрита Куришу, патрону всех отчаянных рубак, было плевать с высоты шестнадцатого яшмового неба, где – и это Фрит знал совершенно точно – располагались его чертоги, снизу доверху облицованные разбитыми в бою щитами.
А может, жертву нужно было приносить, как и всегда, господину Рогу, богу‑табунщику, покровителю всех всадников и коней на свете?

По рыжей проселочной дороге, которая поднималась на взъерошенный ветром холм, шли две девочки.
Одна – русая, ясноглазая, с кроличьей улыбкой – шлепала босиком.
Другая была обута. Ее тяжелые каштановые кудри художественно удерживались на затылке шпильками, а кожаные сандалии с чужой ноги хоть и были ношеными, но все же выглядели почти по‑городскому.
Обувь была ей велика, да вдобавок и стара, кожаная подошва некстати расслоилась надвое. То и дело нижняя челюсть сандалии зачерпывала, как лопатка, сухой и мелкий дорожный песок, вздымая чихательное облачко. И тогда щеголиха – ее звали Гита – шипела «Ш‑ш‑шилол тебя задери!».
Ее русая спутница откликалась на имя Мелика.
Мелике было двенадцать. Гите – на полтора года больше. Обе жили в поселке, который остался у них за спиной.
– А что ты своим сказала? – спросила Гита.
– Что мы купаться.
– А что со мной, сказала?
– Не‑а. Мать меня залает. Она говорит, что ты испорченная. – Мелика посмотрела на Гиту, как бы извиняясь, и пожала плечами.
– Ис‑пор‑чен‑на‑я? – с издевкой поинтересовалась Гита.
– Ну… вроде как ты… Это из‑за твоей матери… Что она… ну, за деньги, с мужчинами. – Щеки Мелики запунцовели. Чувствовалось, что объяснение далось ей не без труда.
– А что тут такого? – с хорошо отрепетированным спокойствием парировала Гита и добавила: – Нам деньги нужны.
– Ну, вы могли бы выращивать земляной орех. Как все. В городе дают хорошие деньги…
– Тоже мне – деньги! Да моя мама за один вечер заработает столько, сколько они за месяц. Особенно если перед праздником… – Гита спесиво задрала нос. – И в грязи она не ковыряется. У нее белые руки.
– Ну, Гиточка, ну, маська, не злись! Пожа‑а‑алуйста! – прижав руки к груди, протянула Мелика и, остановившись, добавила: – Я тоже думаю, что они это от зависти говорят. И ты никакая не испорченная.
Гита тоже остановилась и посмотрела в глаза Мелике – не лукавит ли?
– А я и не злюсь. Скажешь еще! – Гита нервно расправила оборки на линялом платьице, перешитом из некогда фасонистого туалета недорогой куртизанки, и снова зашагала. Сама невозмутимость!
Некоторое время они шли молча.
Гита нервно теребила стеклянные бусы с разноцветными костяшками и думала об огородничестве. Ей не нравилась грязь. И земляные орехи она тоже не любила. Впрочем, Гита не считала слова Мелики пустыми. Орехи не орехи, но можно ведь, например, шить. Бабушка рассказывала, что мама умеет шить. И что когда‑то она была белошвейкой в поместье у одной благородной госпожи. И, верно, кроила бы по сей день рубахи, если бы не Один Подлец. Он подарил скромной белошвейке слишком нескромный подарок.
А Мелика думала о том, какой ужасный будет скандал, если родители узнают, где они с Гитой были.
Ходить в Поля было запрещено. И староста не далее как вчера обещал посадить на кол всякого, кто осмелится ослушаться запрета.
Потому что нельзя нарушать покой павших на бранном поле, пока не пройдет три лунных ночи и три дня.
Почему нельзя? Этого Мелика точно не знала.
«Наверное, потому что призраки».
Но призраков Мелика не боялась – главным образом потому, что их не боялась Гита. «Днем призраков не бывает!» – уверяла она Мелику.
Это была идея Гиты – пойти в Поля сразу, не дожидаясь, пока минет положенное время.
Мелике нравилось все, что предлагала Гита. Мелике очень нравилась Гита.

Фрит был узкоплеч, высок ростом и глядел на мир орехово‑карими глазами.
Одет он был опрятно и не без затей – на шее у него красовался амулет, чей скромный вид компенсировался невероятной магической силой. Концы же серо‑голубого плаща скрепляла на правом плече застежка – гадюка, скрутившаяся кукишем.
Штаны, рубаха и ремень Фрита остро пахли хорошей кожевенной мастерской.
Если бы не шапка‑кайныс, его можно было бы принять за северного грюта, тянущегося к наукам и прочему просвещению.
Но Фрит не собирался расставаться с шапкой. Настоящий мужчина должен носить кайныс, ибо кайныс был первым подарком богов людям‑всадникам. Так считал Фрит. И точка.
Однако даже дикарский кайныс облика Фрита почти не портил. И люди просвещенные – например, варанцы – часто делали Фриту комплименты: мол, для варвара он весьма элегантен.
Соплеменники, напротив, редко шли дальше малоумных обобщений – говорили «обабился».
«Да что с них, малахольных, взять, – думал Фрит. – Веру дедовскую забыли, обычаи не блюдут, от правды отпали. Даже жертвы пошли у них, как у всех „просвещенных“, – бескровные. Но разве богам нужны бескровные жертвы? Это как псов сторожевых гороховой кашей кормить…»
В общем, Фрит предпочитал общаться с варанцами и аютцами – те хоть и отступили от заветов дедовских, но по крайней мере этого не скрывали. Фрит не любил лицемерие.
К сожалению, кроме как о лошадях, с деловыми аютскими мамашами Фриту говорить было не о чем. А варанцы чересчур любили воевать – и промеж себя, и с грютами, и с кем попало.
Когда дело доходило до междоусобиц, на которые те времена были до мерзости богаты, Фрит отсиживался в провинции, предпочитая исторические городишки.
Он заметил: некоторые из них война, даже самая людоедская, упорно обходит стороной, обтекает – как ручей высокую кочку.
Скоро Фрит вывел свое личное Правило Безопасного Места. Правило было простым, но работало, как небесная механика – если городишко упоминается в «Хрониках Второго Вздоха Хуммера», написанных в пятьсотзачуханном году, значит, там бояться нечего.
Город поленятся осаждать, в него не войдет неприятель, в нем не станет на зимние квартиры озябшая армия. Даже цены на зерно и масло вырастут лишь для проформы – вот, дескать, у нас тоже военная истерия и бесчинствуют спекулянты.
«Хроники» Фрит всегда возил с собой в дорожной сумке вместе с самым необходимым – жертвенной чаркой, лекарством для Эви, солью и честным вином .
Время было нервным, Фрит любил путешествовать, и неудивительно, что книгу эту он перечитывал многократно.
Некоторые особенно богатые топонимами места (вроде «егда бо грядеши на грютов Радагарны, Гирны, Согирны и Умугамы с войною» или «прохождаше между Урталаргисом и Белой Весью, искусиша воеводу лицемеры фальмские») Фрит успел заучить наизусть. Именно благодаря этому он не раз сходил за своего в компании действительно образованных людей.
Фрит ненавидел войну. Он приторговывал лошадьми, покупая здесь, перепродавая там. А на войне таким, как он, делать было нечего. На войне ничего не покупали, там тратили и изводили, словно на спор – кто быстрее, – купленное загодя.
Но главное, война, по мнению Фрита, была богам не угодна. Да, кровь там лилась рекой. Но река эта впадала не в то море…
В войне Фрит видел пустое расходование ценного продукта – человеческой крови. Что толку для Куриша, Рога или Гуда, бога небесной ярости, в том, что одна тысяча варанцев забьет в землю другую тысячу под истеричный грохот барабанов? Боги любят тонкости и тишину, боги любят слова, сказанные с чувством и вовремя. Боги любят, когда все совершается обстоятельно, а не с бухты‑барахты.
Боги любят, когда кровь проливают ради них, а не ради спорного урочища, промысла или рудника…
В Поля Фрита не занесло бы никогда и ни за что, если б просвещенные варанские скоты именем Князя и Истины не конфисковали у него Эви, когда он следовал в абсолютно безопасный городишко Корсис (он упоминался в «Хрониках» дважды!).
Это произошло четыре дня назад.
Все четыре дня Фрит тайком следовал за войском князя Занга окс Ладуя – все пытался вызволить свою лапушку, свою серую птицу Эви.
Звал его и свистом, и словом, и любимым его лакомством, выкладывая из земляного ореха целые пунктирные тракты, оканчивающиеся в безопасных кустах, – авось заметит, поймет, вырвется. Пытался подкупить конюхов. Даже стражу пробовал усыпить.
Но хрен там.
Сопалатник окс Ладуя Ингар – тот самый, что затеял конфискацию, когда Фрит отказался взять за Эви предложенную баснословную цену (а затем отказался снова, когда Ингар цену удвоил), – знал толк в скакунах.
Его было не обмануть неказистой сбруей и нечищеными боками. Челядинцы Ингара не спускали с конфискованного коня глаз – ведь гиазир Ингар выразил желание идти на нем в смертный бой!
И что?
В Полях погибли и сам Ингар, и окс Ладуй, и Эви. И князь, так сказать, и истина.

А для Мелики и Гиты эта история началась вот как.
– Недавно у нас ночевал один мужчина. Его звали Лид, – рассказывала Гита. Они сидели на бревнышке у гнилого озерца и грызли семечки. – Мама говорит, он жрец храма Элиена Звезднорожденного. Мама его всегда хвалит. Он постоянный клиент. И потом, он хорошо платит и ничего не требует.
– Совсем ничего? – с подначкой спросила Мелика. Ей нравилось, когда Гита говорит цинично, и она использовала всякую возможность подбить Гиту на «правду жизни». Ей было интересно.
– Ничегошечки. – Гита отрицательно замотала головой. – Ему только надо, чтобы мама его слушала. А всякие нежности – это ему не надо.
– Он старый?
– Не очень. Просто ему не нравятся женщины. Вообще никакие.
– Вот дурак! – хихикнула Мелика.
– Нет, он не дурак, – серьезно возразила Гита. – Наоборот, Лид ужасно умный! Он знает, как называются все звезды. И может говорить, как иноземцы.
– И как варвары?
– А то! Он даже меня научил.
– Ну тогда скажи что‑нибудь по‑варварски!
Гита скорчила рожу – скривила губы, выпятила нижнюю челюсть и нахмурила брови, – она хотела походить на Куриша, варварского божка войны, свирепую рожу которого видела однажды на нагруднике случайного маминого клиента. И патетически провозгласила: «Гыгрыфыр фурбабыр!» А потом еще раз: «Гыгрыфыр фурбабыр!»
Впечатленная Мелика отреагировала не сразу.
– И что это значит? – спросила она, выдержав одобрительную паузу.
– Это значит «Мелика – коза». – Взгляд Гиты враз озорился , если позволительно так сказать о двух озорных солнышках, что сверкнули в ее глазах. И она рассмеялась писклявым девчачьим смехом.
– Сама ты коза, – для виду надулась Мелика.
Надолго ее не хватило – вскоре они хохотали вместе.
– И что этот жрец? – спросила любознательная Мелика, когда веселье унес порыв ветра.
– Рассказывал про Серый Тюльпан.
– Серый?
– Ага, – кивнула Гита и, по‑родительски глянув на Мелику, добавила уже другим тоном: – У тебя лушпайка на верхней губе прилипла. Сними.
Мелика мазнула пальцами по мордашке. Еще раз мазнула. Порядок.
– А что, разве бывают серые цветы? – спросила она.
– Сто пуд!
– И где тогда они растут?
– В полях. Таких, как наше Поле. Там, где была битва. – Гита понизила голос. – Серый Тюльпан вырастает в том месте, где умер человек, который подумал о цветах перед самой‑самой смертью.
– Как‑то непонятно это. – Мелика лениво зашвырнула в воду голыш.
– Что тут непонятного? – взвилась Гита. – Вот тебя проткнули мечом. Так?
– Так.
– И ты умираешь. Представила?
– Представила.
– И кишки у тебя вываливаются наружу, такие коричневые.
– Блуе‑е… – Мелика закатила глаза, перегнулась пополам, вывалила черный от семечковой гари язык и спазмически дернулась – словом, сделала вид, что ее сейчас стошнит. Она научилась этой ужимке у Гиты и втайне ужасно гордилась тем, что смогла превзойти наставницу.
– Ну ладно. Кишки – это не обязательно, – с авторитетным видом заверила подругу Гита. – Главное, ты знаешь, что сейчас умрешь. Представила?
– Ну.
– О чем ты будешь думать?
Мелика гадательно закусила нижнюю губу и засопела, подыскивая ответ.
– Ну… Буду звать на помощь…
– Бесполезно!
– Тогда про папу. Или лучше стану думать, что сейчас я усну. А проснусь уже там, где бабушка. Или буду вспоминать, как тот благородный гиазир катал нас в своих санях с колокольчиками. Помнишь?
– Да помню! Я не про то! – Гита досадливо махнула рукой и добавила: – Вот у таких, как ты, Серый Тюльпан в жизни никогда не вырастет! Никогда!
– Это еще почему?
– Потому что ты – приземленная! А Серый Тюльпан вырастает только рядом с теми, кто думал о тюльпанах.
– И что с того? Что с того, что тюльпан вырастает – подумаешь, радость какая! – Мелика сделала плаксивое лицо, ей стало обидно, что Гита, ее  Гита, говорит о ней так пренебрежительно. – Да оно и некрасиво – серый цветок!
– При чем тут «красиво»? Серый Тюльпан может оживлять мертвых, – со значением сказала Гита и пристально посмотрела на Мелику. – Это мне сказал Лид.
– Враки.
– Никакие не враки.
– Не верю!
– Ну и коза. Ты лучше подумай, что, если правда? Лид говорил, что Серый Тюльпан – это дар. Дар Матери Трав тому, кто вспомнил о ее детях перед смертью. Может, ты и в Матерь Трав не веришь?
Мелика закинула в рот целую жменю семечек и принялась сосредоточенно их перемалывать. Матерь Трав была покровительницей ее рода. И имя «Мелика» означало в древности «росистая». Росистая трава, надо полагать.
– И как его достать – Серый Тюльпан? – спросила наконец Мелика.
– Для этого нужно пойти в Поля на следующий день после битвы. И найти цветок. Лид говорил, что всегда, всегда есть человек, возле которого такой цветок вырастает. Всегда!
– Так почему твой Лид сам туда не пошел? Ему что, такой цветочек не требуется?
– Потому что нужно, чтобы человек был нецелованный.
– Как это – «нецелованный»?
– Тьфу ты! Нужно, чтобы его никто никогда не целовал. И он чтобы никого.
– А мама считается?
– Мама не считается.
– Тогда все равно не понимаю, почему Лид сам в Поля не ходит.
– Потому что он целованный, дурочка ты с переулочка. – Гита дернула Мелику за тощую косицу.
– Ты же сказала, что ему женщины не нравятся! Кто же его тогда целовал?
– Мужчины. Что тут непонятного?
– Тю. – Мелика рассеянно сплюнула колючий шарик лузги, он ляпнулся прямо между ее босыми ногами.
– Все равно – Лиду нельзя. А нам – можно!
– Подожди‑ка… Ты же говорила, что тебя тот благородный гиазир целовал?! – Мелика требовательно прищурилась.
– Ну… говорила.
– Соврала?
– Вроде того.

– Фу, какой страшный. – Мелика противно скривилась, указывая на мертвого молодого лучника.
Голова вояки со зверски выпученным красным, оплывшим глазом была аккуратно отделена от тела при помощи варанского меча хорошей заточки и лежала сравнительно близко от туловища, ухом вверх. Туловище и голову разделяло пол‑локтя пустоты, но Мелике на секунду померещилось, что у молодчика длинная невидимая шея.
– Этот еще страшнее. – Гита ткнула носком сандалии зарывшегося лицом в пыль толстяка. Его не защищенная доспехами спина была нещадно исполосована рублеными ранами, как подсохшая на солнцепеке лужа – тележными колесами.
Сандалия расклеилась еще больше, и ее носок стал похож на широко распахнутый клюв утенка. Гита наклонилась, чтобы этот клюв прикрыть. В ноздри ей ударил резкий аммиачный запах.
– Еще и описался тут…
– Папа говорил, это всегда так, – вздохнула Мелика.
– А откуда он знает?
– Он в солдатах был.
– Князь обрил?
– Не‑е. Нанимался в дружину баронов фальмских.
– Небось денег заработал?
– Небось. Только они с дядьями все по дороге пропили.
Мелика ненадолго примолкла, присев на корточки над раздетым до подштанников щуплым благородным гиазиром с длинными кудрями цвета спелой пшеницы.
Гиазир лежал среди декадентских кустов прошлогоднего репейника в некотором намекающем на занятную батальную коллизию отдалении от основного скопления трупов. Ветер играл с его роскошной гривой в свои некрофилические игры.
Судя по тому, что на теле павшего было не различить смертельной раны, одни только синяки и ссадины, гиазир свернул шею, свалившись с ополоумевшего от страха коня. А уж потом дергачи помогли ему избавиться от платья.
Затем Мелика рассматривала татуировки на полном, мускулистом предплечье пехотного сотника: паук сладострастно смокчет мушиную кровь, ворон с аппетитом завтракает волчатиной, морская гидра душит в объятиях грудастую купальщицу с безобразно оттопыренными сосками. Еще были многообещающие короткие надписи. Впрочем, Мелика была неграмотной, и насладиться глубиной философских обобщений, записанных на мертвом теле, ей не удалось.
– А что я нашла! – гордо провозвестила из кустов Гита. Ее карие глаза сияли.
– Покажь?!
– Вот!
– Меч? Ничего себе!
– Да ты прицени какой! – Зашуршала трава – это Гита, надув от натуги щеки, выволакивала из кустов настоящий полуторник. Преувеличенно массивное яблоко меча было облеплено зелеными гранатами разной величины и формы. Лезвие меча – чистое, незазубренное, неоскверненное – дало на солнце ослепительный блик.
– Ухтыш‑ка! – всплеснула руками Мелика. – И где он был?
– Да тут, в траве лежал. Эти балбесы его не заметили.
– А он… а он чей?
– Теперь – наш!
– Наш?
– А чей же еще?!
– И что мы с ним сделаем?
– Зароем где‑нибудь, – решила Гита, к чему‑то мысленно примеряясь. – Возле Тухлой Балки, на нашем месте. Там никто не найдет.
– А потом?
– А потом продадим! Деньги поделим. – Гита сделала паузу и пояснила: – Поделим поровну.
– А сейчас куда его девать? Он же тяжеленный! А нам еще Тюльпан искать… И надо бы пошевеливаться. А то как стемнеет, у‑у… – Мелика угрюмо поежилась. – Сроду не была трусихой, но… понимаешь… мне тут иногда кажется, что меня кто‑то сзади того… По шее пером щекочет…
– А давай его просто в землю воткнем! – предложила Гита, страхи Мелики показались ей ерундовыми.
– Ты что! Ты что! Мне папа говорил, этого нельзя делать ни в коем случае! – запротестовала Мелика.
– ???
– Потому что мечу это не нравится – торчать в земле!
– Подумаешь не нравится! – Гита артистично закатила глаза. – В трупе ему, значит, нравится торчать. А в земле – нет, не нравится!
Гранатовое яблоко меча ответило словам Гиты приглушенным изумрудным сиянием, но ни одна из девочек этого тревожного обстоятельства не заметила. Обе были увлечены спором.
– Земля ему лезвие портит. Вот ему и не нравится! – пояснила Мелика. – Так что давай лучше в трупяка его воткнем. Тогда и видно его будет отовсюду!
– Как же! Отовсюду! Вот дойдем до вон того флажка – и ни фига уже нам видно не будет, – засомневалась Гита.
– Тогда давай заволокем труп на труп. А сверху еще один труп положим. Чтоб была башня. А в самого верхнего воткнем меч. Так мы точно его откуда хочешь заметим! – проявила сообразительность Мелика.
Так и сделали – татуированный стал фундаментом, одноглазый и пшеничноволосый – этажами.

* * *

Фриту было что вспомнить. Он гладил Эви по узкой морде, и прошлые дни являлись перед ним как живые.
Он не утирал слез – ведь траур должен быть со слезами.
Про то, что «мужчины не плачут», пусть рассказывают изнеженные варанцы, которые чуть только кашель, мозоль или озноб – кличут врача с дзинькающими в сумке шарлатанскими микстурами и черными пиявками. Варанцы, которые считают, будто лошадь глупей конюха. Что ж… Вот они и валятся из седел, как погремушки из рук дитяти, стоит только коню скозлить или чуток подыграть задом, а уж если скакун понесет, то тут сразу «Шилол помоги!», а то и вовсе «Мамочки!». Так говорят только ни во что не верящие варанцы, которые на застольях толкуют про пользу единодержавства и честят никчемных поэтов, вместо того чтобы обсуждать действительно насущные темы: как угодить богам, как обезопасить себя от завидущих и вооруженных до зубов соседей.
Фрит знал наверняка: мужчина должен плакать, когда умирает конь. Потому что нет у него никого дороже.
Сколько раз Эви уносил Фрита от разбойного люда, от песчаной бури, от чреватого низким чувством женского взгляда? Увы, Фрит умел считать только до ста.
А сколько раз чутье Эви выводило обессилившего от голода Фрита к человечьему жилью? Даже в непроглядное ненастье, даже в метель Эви умел находить дорогу. Он не боялся ни молнии, ни зверья, ни конокрадов.
Эх, сколько золотых монет было взято Фритом на спор – ведь Эви действительно был самым быстрым, самым выносливым, самым‑самым…
С кем только Фрит об заклад не бился! Даже с племянницей аютской принцессы! И выиграл! Он всегда выигрывал!
И, между прочим, в одиночку, без такого помощника, как Эви, торговое дело Фрит попросту не осилил бы. Это Эви стерег купленных лошадей, Эви водил их за собой и учил держаться гоголем перед покупателем, а когда Фрит никак не мог решить, стоит ли лошадка тех денег, Эви завсегда давал знак. Мол, «на вид хороша, а нрав гнилой»…
«А ведь поначалу‑то не сказать было. Заморыш заморышем», – вздохнул Фрит и криво улыбнулся.
Когда Эви родился, кобыла не желала признавать сынка, даже морды к нему не поворачивала. А сам жеребенок уж до чего был слабенький – к сосцу материнскому и то подойти был не способен…
Это он, Фрит, обсыпал склизкого нескладеныша отрубями да подволок к матке – и лишь тогда дурында облизала его, признала… Фрит помнил все, будто вчера, и запах прелого сена, в тот год такие дожди лили, что взопрели все сеновалы. Да что сеновалы! Даже перины в доме, и те…
Он заезжал и оповаживал Эви сам, никого к нему не допуская. Он выучил его всему, что должны знать верховые кони, – и тайным посвистам, и ладному, собранному ходу. А когда Эви исполнился третий год и он вошел в стать и силу, Фрит покинул отчий дом, чтобы не возвращаться в него больше никогда.
Фриту не нужны были ни братья, ни сестры, ни жена, ведь у него был Эви. Разве сравнится пахнущий кухней поцелуй женщины с безгрешным тычком волосистой конской морды?
В Эви, высокого, крепконогого, неутомимого, вложила судьба все, что нравилось Фриту в земляках, – и вольный нрав, и правдивую, нутряную преданность, и жизненную силу, идущую от земли к небу.
С таким товарищем, как Эви, можно было жить хоть бы и во всем мире сразу. И не скучать ни по ком.

Солнце уже вскарабкалось на свою полуденную верхотуру и теперь в окружении свиты тщедушных облачков следовало на запад.
Неожиданно Гита и Мелика собрали неплохой урожай: кошелек, нафаршированный медяками, и охранительный амулет, который пытливо зыркнул на Мелику своими глазищами‑аквамаринами, но вскоре присмирел и прикинулся неодушевленным. Еще были найдены дамский кинжал с монограммой «исс Вергрин» и парчовая, расшитая чудными рыбами сумка, полная верительных грамот, – молодой парень с простоватыми чертами честолюбивого провинциала перед смертью прижал ее к груди, будто в ней было все его спасение.
Сумку можно было и не брать. Но от глянцевитых печатей на грамотах веяло чуть ли не княжеским дворцом, а пергамент так приятно щекотал щеку… А уж рыбы и вовсе глаза забирали – они плыли сквозь голубую парчу в самые Чертоги Шилола такие важные, такие вельможные! «Лид говорил, рыбы приносят богатство», – прошептала Гита.
Однако избыток впечатлений быстро утомил девочек.
– Гита, а Гита… – заныла Мелика.
– Ну чего тебе? – Гита нехотя оторвалась от осмотра карманов упитанного латника, судя по гербу на нагруднике – из личной охраны Занга окс Ладуя.
– Я устала!
– Потерпи. Что я тебе – мамка, в конце концов?
– Есть очень хочется!
– Пожуй травки. Ты же у нас коза! – зло буркнула Гита.
У нее тоже от голода кружилась голова. Но не уходить же из‑за этого с Полей, где столько всего!
– А попить у тебя есть?
– Да откуда?! Из лужи вон попей…
– Фу‑у…
– Тогда кровушки пососи, – сказала Гита, с недоброй усмешкой присаживаясь возле трупа копейщика, чье лицо было старательно обезображено вороньем. – Я вот пососала – так мне сразу того… есть и расхотелось.
– Ну, Гиточка! – заныла Мелика. – Не пугай меня!
– А ты не ной!
– Хорошо. Не буду, – сдалась Мелика. С минуту она молчала, подавленно рассматривая свои грязные ногти. А потом вдруг сказала, резко изменив интонацию: – Знаешь, Гита, что я думаю? Я думаю, что, наверное, хватит все эти вещи брать… Это как‑то нехорошо… Проклятое это дело – дергачество. Мне папа говорил, что дергачей потом проказа поедом ест.
– Да разве ж это дергачество? – возразила Гита. Получилось не очень‑то убедительно. – Мы просто взяли то, что никому не нужно…
– Ну да. Только сдается мне… в общем, если мы сейчас же не прекратим, то это… проказа будет… Носы отвалятся. Если не чего похуже. – И Мелика всхлипнула так натурально, что даже Гиту пробрало.
– Чур меня! Чур!
– И руки‑ноги будут все в чирьях… – добавила Мелика, как в сомнамбулическом трансе. Ее голос был таким тихим и по‑новому убедительным, что Гита вдруг осознала: наивными устами Мелики говорит нечто такое… нечто такое, чего лучше послушаться.
– Тогда, может, давай все это выбросим? – предложила Гита.
– Давай.
– И кошелек тоже?
– И кошелек… Придется…
И, сложив свои трофеи кучкой, присмиревшие девочки продолжили поиски Серого Тюльпана.

– Тюльпа‑ан! А, Тюльпанчик? Ты где?! – позвала Мелика.
Они доплелись до махрово‑зеленой низины, где прошли последние часы ставки сиятельного князя Занга окс Ладуя – правителя законного, но несчастливого.
Тут дергачи поработали особенно старательно – большинство покойников лишилось всей одежды, обуви и белья, а вместе с ними и той жалкой благообразности, которая бывает свойственна трупам, – слишком уж тщательно их обыскивали, слишком часто переворачивали. Вот они и лежали раскоряками, раками, пьяницами, а вовсе не павшими героями. Вид сизых и розовых раздетых тел, не до конца утопленных в изумрудной шерсти земли, был сюрреалистичен, гадок. Зато Гиту и Мелику больше не искушали бесхозные кошельки и «потерявшиеся» кинжалы…
– Ты чего кричишь? – настороженно спросила Гита.
– Так, ничего. Просто. Тюльпан зову… В шутку!
– А‑а, в шутку… А я уже думала, ты того… В уме повредилась. – Гита задрыгалась, изображая расслабленного.
– А что, тебе этот твой Лид не объяснил, как быстрее Тюльпан искать?
– Не‑а. Говорил, сам найдется. – Гита все больше мрачнела. В глубине души она уже начала раскаиваться в том, что повелась на жреческие побасенки. Да еще и подругу подбила.
– Ну, значит, так оно и будет, – радостно согласилась Мелика. – Лучше давай подумаем, что мы с ним сделаем, когда найдем.
– Ну… Как это – что? Можно будет кого‑нибудь оживить!
– Кого?
– Да кого угодно!
– Ну кого, например?
– Ну, например, Борака.
– Это кузнеца, что ли? Со Старой Заимки? – удивилась Мелика.
– Ну да.
– А зачем его оживлять? Он уже старый был, когда умер. И кривой… А неприветливый какой – жуть! Я ему в предзимье ножи носила подточить. Стоял такой морозище… Воробьи на лету падали! А он даже не зазвал в хату. Так в сенях со свиньями до полудня и простояла, как колода, – думала, мне там корочун придет. Зачем такого оживлять?
– Он маме денег должен!
– Много?
– Два серебряных авра!
– Ого…
– Так отож.
– Должен‑то он, может, и должен… Только ты думаешь, что отдаст, если оживет?
– Может, и не отдаст… С козляры станется… Пожалуй, жирно ему будет – Тюльпан еще на него тратить! – резюмировала Гита. – А ты б кого оживила?
– Я? Ну… наверное, бабушку.
– Так ее уже и черви слопали небось, – скептически отозвалась Гита, загибая для счету пальцы на левой руке – сколько же это месяцев прошло? – И, остановившись на мизинце правой, она заключила: – Стопудово слопали! До самых до костей уже догрызлись…
– Ну… И что с того, что слопали? Ну, догрызлись даже – пускай. Нельзя, что ли, оживить?
– Нельзя.
– Это еще почему?
– Лид предупреждал, что оживить можно только того, кто умер не больше одной луны назад.
– Тю… Так бы сразу и сказала. – Мелика разочарованно поджала губы. – Тогда я бы оживила Лилу.
– Эту малую, что ли? – Гита недоуменно вытаращилась. – Которую Хромоножка по осени родила? Это еще зачем?
– Знаешь, Хромоножка так плакала, когда Лилушка умерла…
– Подумаешь плакала! Она же дура! И на руку нечистая – это всем известно. Не пойму вообще, что ты в ней нашла! – ревниво заметила Гита.
– Зато она добрая, знает разные истории и… И мне ее жалко.
– Жалко у пчелки!
– Все равно. Все равно.
– А я, может, против – на какую‑то Лилу переводить волшебный цветок! – объявила Гита и для убедительности подбоченилась. – Не станешь же ты Лилу оживлять без моего согласия? А моего согласия на эту Лилу нету!
– Ах вот ты какая?! – В глазах Мелики блестнули слезы.
– Да! Такая! Вот такая вот! – выпалила Гита, но, заметив, что Мелика готова разреветься, она спешно проявила благоразумие. Ведь все‑таки она была старше. Тут, в Полях, только рыдающей Мелики не хватало. Но главное, что толку спорить, как распорядиться Серым Тюльпаном, когда они его еще не нашли?
Гита великодушно заулыбалась и, переменив тон, сказала:
– Ладно, котенок, не дуйся, а? Ты лучше сама подумай. Вот оживишь ты Лилу. И что с ней Хромоножка делать будет? Разве Хромоножке станет легче? Ей и самой‑то жрать нечего. Горшки она выносит за всякими уродами, а ей за это котелок облизать разрешают! Ну поплакала‑поплакала, так зато она теперь снова свободная девица! Авось кто просватает. А с Лилу кому эта Хромоножка нужна? Так что ты лучше не про Лилу, а про Хромоножку свою побеспокойся. Да не реви же ты, дурочка!
Но увещевания Гиты на Мелику не подействовали – может, потому, что слегка запоздали. А может, потому, что Мелика чувствовала себя измученной, голодной и виноватой. Правда, плакала она недолго.
– А если, допустим, оживить жену старосты? А староста нам за это… ну, что‑нибудь хорошее сделает? – предложила Мелика и невинно высморкалась в льняной подол платья.
– Ага. Сделает он тебе хорошее, как же, – проворчала Гита. – На кол посадит. За то, что в Поля ходила, хоть заповедано это. – И Гита неожидано игриво подмигнула Мелике. Она была рада, что та наконец успокоилась. – Забудь ты про старосту! Я тут кое‑что получше сообразила!
– ??? – Мелика любознательно хлюпнула носом.
– Давай оживим того парня, которого, помнишь, возле плотины застрелили солдаты!
– Помню…
Мелике вдруг увиделось все очень отчетливо. Через кусачие заросли крапивы продирается мужчина, оголенный по пояс, – у него потом вся кожа вспузырилась чесучими крапивными волдырями. Широкий лоб перевязан выцветшей засаленной тряпицей. Задыхаясь, мужчина бежит в лес, который один только и может скрыть от преследователей затравленное неистовство его движений.
Мелика вспомнила и шрамы, которые заползшими под кожу червями извивались на его резко очерченных скулах. Что они с ним делали, интересно? Пытали? И розово‑красные следы от цепи на шее и запястьях (правда, их они разглядели позже, когда беглец был уже мертв, – арбалетный болт пробил ему горло навылет, побег в каком‑то смысле удался). И двоих всадников – по виду служилых людей, – несущихся по глинистой насыпи плотины с гортанным хищным гиканьем. Один из всадников раскручивал над головой аркан, каким ловят скотину. А его приотставший товарищ на скаку делал заметки на восковой табличке – и как только умудрялся?
– Тот хоть красивый был. И сильный.
– А что нам толку с того, что он сильный? – прагматично поинтересовалась Мелика.
Она решила бить Гиту ее же оружием – «пользой», «толком», «рассуждением».
– Ну… Он будет нам обязан. И станет нашим рабом. Будет исполнять наши прихоти… – протянула Гита, мечтательно теребя бусы.
– Как же, как же! Станет он тебе рабом! Мне папа говорил, что он из Крепости сбежал. Видать, не по нутру ему было в рабах ходить. И тебе он служить не будет, я думаю.
– Откуда тебе знать?
– Ниоткуда. Просто, если его в Крепости держали, значит, он был опасный. Может, ограбил кого‑то. Или убил.
– Напугала тоже мне! Да тут вот, – Гита обвела Поля широким жестом, – каждый кого‑нибудь да убил. Ты ж их не боишься…
В этот момент нить, соединявшая Гитины бусы, некстати лопнула, и стекляшки разноцветным градом хлынули на землю. Отбарабанив по листу лопуха, бусины шустро бросились врассыпную.
Гита тотчас же принялась собирать.
Мелика тоже встала на колени и засуетилась, снося в ковшик ладошки несъедобные, несминаемые черничины, вишенки, волчьи ягодки. Но мысли ее были заняты совсем другим.
– Так что это получается, Гиточка?
– А?
– Получается, те, что умерли, нам, живым, здесь совсем не нужны? Умерли – значит туда им и дорога? Пусть лучше там  и будут? – серьезно спросила Мелика. – Выходит, справедливость есть?
– Справедливость? – рассеянно спросила Гита, она была поглощена поиском.
– Ну да. Выходит, хоть в жизни справедливости и нет, но в смерти справедливость очень даже есть?
– Ну ты как скажешь… Точно как Лид, Шилол тебя задери! – отмахнулась Гита.

Когда воспоминания оставили Фрита, он встал во весь рост и вынул из сумки флягу с терпким сладким вином.
Это вино называлось у варваров честным,  и выжато оно было из винограда, чьи лозы взросли на костях праведников. На вес серебра ценилось честное вино – что, впрочем, неудивительно, ведь и в стародавние времена, когда боги еще говорили с людьми запросто, праведников все равно было раз два и обчелся.
Следом из сумки вынырнула серебряная чарка для жертвоприношений – лишь ее взял в странствия Фрит из погрязшего в нечестии отчего дома.
Бока чарки были покрыты тонкой чеканкой – диким галопом гнали по серебряной пустоши ладные скакуны, гнали друг за другом, намечая бесконечный хоровод, своего рода круговорот коней в природе. Дно же чарки давно потемнело – ведь еще прапрапрадед Фрита унаследовал ее от своего деда (если, конечно, не соврал).
Лицо варвара враз посмурнело, будто кожа стала вдруг слюдяной, – именно таким, по мнению Фрита, должно быть лицу мужа, обращающегося к господину Рогу.
Он медленно, чтоб не утерять ни капли, налил на дно чарки вина и, прошептав «Прими!», плеснул вязкой винной сладостью в сторону западную. Затем окропил север, юг, восток. И пригубил из чарки сам.
Когда вино торжественно вползло в желудок, Фрит закрыл глаза и прислушался.
Теперь самое важное. Если птичий крик раздастся справа от него – значит Рог принял жертву. Если слева – не принял.
Он ждал долго, пока не услышал со стороны дальнего оврага, заросшего не тронутыми битвой дикими злаками, перепелиный крик: «Подь‑полоть!», «Подь‑полоть!»
Зов донесся отчетливо, но овраг, как ни крути, располагался от него слева…
«Наверное, вина господину Рогу мало. Что ж, и впрямь Эви заслужил большего!» – решил Фрит и аккуратно взрезал ладонь кинжалом. Хлынула кровь, которую Фрит аккуратно собрал в чарку. И тут же, не обращая внимания на рану, которая исправно кровила, повторил жертвоприношение – запад, север, юг, восток.
Но перепел снова возвестил: жертва Рогу не угодна.
В отчаянии Фрит отшвырнул чарку прочь.
Пожалуй, в тот миг не было никого несчастней Фрита под Солнцем Предвечным.
Ибо жертва эта свершалась ради Эви.
Больше всего на свете Фрит желал Эви хорошего посмертия. Чтобы Эви не пропал в Стране Теней, но возродился в Слепой Степи, где тысячи таких, как Эви, тысячи любимых коней Рога, его возлюбленные табуны, носились по сияющим неземным светом полям – вечно молодые и вечно сытые.
О, если бы Рог принял жертву, Фриту не о чем было бы беспокоиться! Он бы знал: Эви хорошо, он среди своих, ему не скучно, и он ждет его, Фрита, который придет за ним в Слепую Степь, когда умрет сам, – как это делали самые смелые и удачливые из его предков. И тогда Фрит с Эви будут вместе навсегда.
Но господин Рог был неумолим. Господин Рог требовал от Фрита заповедной жертвы, как будто знал – ради Эви Фрит свернет горы. А впрочем, ведь недаром говорят, что боги все знают?
Нет, Фрит не даст своему Эви сгинуть – это только варанцы не оплакивают своих коней и не заботятся об их бесхитростных душах.
Он, Фрит, не такой. Ради Эви он устроит настоящее царское  жертвоприношение.
Слепая Степь, где пылят сладчайшим нектаром цветущие травы и где ветер можно пить, как воду, того стоит.
И пусть ради этого придется просидеть в проклятых, безлюдных Полях несколько дней – он сильный, он дождется. Ведь премноготерпие угодно богам. Тем более – и это Фрит чувствовал очень явственно – Рог тоже не откажется от большой жертвы и поможет ему.
Наверняка поможет.
Чтобы скрасить ожидание, Фрит достал из дорожной сумы «Хроники» и принялся читать, водя пальцем по строкам.
Грамоте он тоже выучился благодаря Эви. Когда в столице объявили карантин – вовсю свирепствовал сап, и кони ложились целыми конюшнями, – Фрит безвылазно торчал у окна случайной гостиницы. Он не спускал глаз с Эви, для безопасности которого он выкупил у хозяина гостиницы всю людскую, которую самолично превратил в сносный денник. Фрит бдительно следил за тем, чтобы никто не приближался к Эви – ни дети, ни бабы, ни доброхоты. Убийственная зараза рыскала повсюду и даже, говаривали, умела перелетать с места на место по ветру.
В одной комнате с Фритом жил энергичный немолодой виршеплет – завзятый книжный червь, имени которого Фрит почему‑то не запомнил. «Если ученье – свет, то книга – светильник. Да‑да, молодой человек! Светильник!» – талдычил Фриту сосед, обуянный неутолимым преподавательским зудом… Когда стало ясно, что карантин продлится до весны, Фрит все‑таки сдался. И выучил причудливый варанский алфавит, каковой, по уверениям гиазира‑поэта, являлся идеальным маслом для всякого светильника…

Они так постарались, собирая бусы, что даже вспотели.
К розовому, чистому лбу Мелики прилипла русая прядка.
Гита, на висках которой тоже блестели хрусталиками крохотные капли пота, подцепив двумя пальцами рюши на горловине своего платья, дергала его туда‑сюда, туда‑сюда – для охлаждения.
Ветер, донимавший их все утро, как назло, куда‑то исчез. В поисках ветра Гита бросила взгляд назад, через плечо. И обомлела. Солнце стояло над горизонтом, возвещая близкий вечер. И куда только подевалось столько времени?
– Может, домой? И есть хочется… – снова принялась канючить Мелика.
– А мне уже расхотелось. И потом, до темноты еще часа три.
– А вдруг тут раньше смеркается?
– Знаешь… Просто жалко вот так уходить… Без Тюльпана… Мы еще вон там не были. – Гита указала в сторону кручи, что спускалась к самой реке.
И они зашагали быстрей, перепрыгивая через не вытоптанные конницей куртинки тимофеевки и лисохвоста, перешагивая через тела и сломанные пики.
– А как он выглядит, этот Серый Тюльпан?
– Как обычный тюльпан. Только серого цвета.
– А листья серые?
– Да нет. Листья, наверное, зеленые, – неуверенно сказала Гита. – У всех тюльпанов листья зеленые.
– У всех тюльпанов зеленые. А у этого – серые, – задумчиво сказала Мелика.
– У какого – у этого? – бдительно поинтересовалась Гита.
Она не видела никакого тюльпана. Там, где стояла Мелика, ничего не росло.
Там, возле перевернутой телеги, лежал молодой безусый парень, одетый в неброское светло‑коричневое платье, такое старое, что даже дергачи им побрезговали.
Взгляд юноши был неуместно восторженным, почти живым – в том смысле, в каком можно назвать живым лицо на портрете, написанном большим мастером.
Однако на воина‑профессионала тщедушный юноша никак не тянул – скорее уж на какого‑нибудь гонца, молодого сопалатника, дальнего родственника разорившегося барона…
Гита пригляделась. В лице мертвого ни кровиночки. Заостренные смертью черты, нос острый и белый, как будто вырезан из куска дорогого мыла. Руки крестом сложены на груди. Рукава рубахи пропитаны кровью. Они стали бурыми и почитай затвердели – в груди мертвеца зияла широкая рубленая рана.
– Меч нечестивого вошел прямо в сердце, – тихим, не своим голосом произнесла Мелика. – И смерть пришла быстро.
– Эй, Мелика, ты чего несешь? Трупа, что ли, никогда не видела? – нарочито грубо окликнула подругу Гита.
– …Ее дух был восхищен и легок. Она пришла в Поля без оружия и умерла беззащитной. – Мелика подняла к небу тяжелый недевичий взгляд и замерла.
– Мелика… котенок… – Голос Гиты дрожал, ей вдруг стало очень страшно. – Почему ты все время говоришь «она», когда это никакая не «она»?
Но и без объяснений подруги Гита, подошедшая ближе, наконец заметила под мужским платьем мертвеца две залитых спекшейся кровью груди.
– Живому кристаллу ее души больше не светить в черной ночи человеков, – медленно проговорила Мелика, даже тембр ее голоса теперь изменился, стал низким, хрипотным. – Но человекам останется Тюльпан, пыльцой которого оборотился серый бархат ее нежности. Он напомнит про нее всем. И благоухание Тюльпана однажды сделает живым то, что было мертвым…
– Да где же он, где? – почти кричала Гита. – Где Серый Тюльпан? Почему я его не вижу?
Но Мелика ей не отвечала.
Она неспешно встала на колени перед покойницей, закрыла глаза, потянулась к ее развороченной груди и, остановив руку совсем близко от раны, сжала двумя пальцами нечто упругое, невидимое.
С явным усилием Мелика повлекла это нечто кверху.
И лишь спустя несколько мгновений обомлевшая Гита начала различать в руке у подруги, которою по‑прежнему владел (хотя и безмолвствовал теперь) вещий дух, словно бы призрак цветка – серебристый и дымчатый.
Недораспустившийся сизо‑серый бутон, бахромчатые лепестки которого походили на язычки сменившего колер пламени, был совсем невелик, вдвое меньше самого малого из тюльпанов садовых, что оптимистически пестрели в деревенских палисадниках всего месяц назад. И стебель его, толстый и короткий, был сплошь покрыт какими‑то неопрятными, липкими, как паутина, волосками – почти как стебель колдовской сон‑травы.
«Ну вот… Такой ценный – и совсем некрасивый…» – разочарованно подумала Гита.

– Нам, по‑моему, слишком везет, – сказала Мелика. Она была очень бледна, но по крайней мере больше не говорила чужим голосом. – Тюльпан вот нашли…
– А чего, нельзя?
– Наверное, нельзя! Сама рассуди – если б было можно, тут бы, при дармовщине, уже все наши толкалась…
– А может, мы просто смелые? Смелые и везучие?! – с вызовом сказала Гита.
– Вот я и говорю, что какие‑то мы слишком везучие. – Мелика шла, прижимая к груди цветок, который окончательно обрел материальность и походил теперь скорее на дорогую безделицу, сработанную ювелиром из серебра, стекла и тусклого февральского утра.
– Ничего не слишком. В самый раз. Может, все‑таки дашь посмотреть? – уже в третий раз спросила Гита, кивком головы указывая на цветок.
– Пока нельзя. Вот из Полей выйдем – тогда будет можно.
Гита не стала спорить с Меликой – после всего, что было, разве с ней поспоришь? Все‑таки правильно она придумала Мелику с собой взять. Самой ей Тюльпан было не найти, прошла бы в двух шагах – и ничего не увидела. Верно Лид говорил – нецелованным надо быть, нецелованным. Как Мелика.
Вот уже и лесок замаячил – совсем близко. А там – бегом домой, благо под горку идти легче. Небось уже и стадо с косогора привели… При мысли о теплом парном молоке у Гиты сладко засосало под ложечкой. Молоко, творог, дырчатый спелый сыр – Гита замечталась об ужине и едва устояла на ногах, оскользнувшись на луже наемницкой кровавой блевотины.
Теперь они шли молча. Экономили силы – Поля оказались слишком уж обширными.
– Вот сейчас за этот холм зайдем – а там уже и дорога, – пообещала Гита.
Но она ошиблась. Никакой дороги за холмом не было. Лишь новые невеселые картинки.
– А вот наш меч стоит… Постой, но он же в другой стороне вроде остался. Так?
Найденный и покинутый меч, венчающий татуированную пшеничноволосую башню, светил мертвенным зеленым светом, от которого на глазной сетчатке словно бы тухлая испарина выступала – так казалось Мелике. А Гите привиделось, будто меч издевательски подмигнул ей своим вредным зеленым глазом, – в этот момент ею овладело почти непреодолимое желание забрать найденыша, забрать, несмотря даже на отчетливое, невесть откуда идущее «нельзя».
– Неужели заблудились? – не сводя с меча глаз, спросила Гита.
– На то похоже, – апатично отвечала Мелика, но вдруг замерла, привстала на цыпочки и перешла на шепот: – Смотри, там, кажется, кто‑то есть.
В двадцати шагах от них возле трупа серого с черной гривой коня сидел мужчина в дурацкой войлочной шапке. Мужчина выглядел совершенно невозмутимым и вдобавок… читал толстенную книгу!
«Варвар, что ли?» – подумала Мелика и на всякий случай спрятала Серый Тюльпан за пазуху. «Хотя… разве варвары умеют читать?»
– Отличненько. Вот у него дорогу и спросим, – резюмировала Гита, нехотя отрывая взгляд от притягательной зеленой жути.

– Милостивый гиазир! – крикнула Гита. – Э‑гей!
Варвар обернулся и жестом пригласил девочек подойти поближе – мол, не слышно.
Те тотчас послушались – сказать по правде, обе были до судорог рады встретить в Полях живого человека. Книга и опрятный вид незнакомца тоже внушали доверие. По крайней мере не дергач какой‑нибудь с отвалившимся проказным носом.
– Извините, милостивый гиазир, – сказала Гита, ее дыхание было тяжелым от волнения. – Но вы не знаете случайно, как отсюда выйти? Нам нужно к дороге, что на Корсис.
– К дороге?
– Да, – хором подтвердили девочки.
– К дороге – в другую сторону. – Варвар указал на северо‑восток. – Но на вашем месте я бы мне не поверил, – недобро усмехнулся он.
– А вы кто?
– Я – Фрит. Торговец.
– Как‑то непонятно, – меланхолично сказала Мелика. – Почему на нашем месте вам нельзя верить, если вы не колдун и не дергач, а торговец?
– На вашем месте я бы точно подумал, что разговариваю с призраком, – совершенно серьезно сказал Фрит.
– Но вы же не призрак!
– Не призрак.
– Значит, вам можно верить?
– Есть охота – верьте… Я указал вам верную сторону. Да что вам проку? Из Полей вам просто так не выйти.
– Это еще почему?
– Потому что это место – проклятое. Разве вам не говорили взрослые?
– Говорили. Только…
– Только мы в это не верим! – подхватила Мелика.
– Тогда ступайте, если не верите, – равнодушно сказал Фрит. – Все равно заблудитесь. Пропадете, когда стемнеет. Нужно знать лазейки, чтобы выйти. Так что доброго вам пути, ни во что не верящие!
– А если… А если мы верим? – осторожно спросила Гита. – Тогда что?
– Тогда можете остаться со мной. Мне еще рано уходить. Я хочу попрощаться с Эви. А потом мы пойдем все вместе. Втроем… Я знаю лазейки. Мои боги научили меня выходить из проклятых мест. Это нетрудно, если твое сердце свободно от корысти, – объяснил Фрит.
– Я согласна. То есть мы согласны! – сказала Мелика.
Фрит смог расположить ее к себе. Во‑первых, он был похож на ее двоюродного дядю, разве что лицо у Фрита было бледным и безбородым. А во‑вторых, глаза варвара хотелось рассматривать, рассматривать запоем – как платья благородных барышень. Какая‑то в них была важная, красивая тайна, как во взгляде той девушки, возле которой… из которой рос Серый Тюльпан. «С таким, как этот Фрит, можно дружить, – неожиданно подумала Мелика. – Такому, как он, можно позволить… ну, например, поцеловать ладошку – как это делают в городе. Интересно, варвары умеют целовать ладошку?»
Гита посмотрела на нее с любопытством – с каких это дел Мелика, всегда такая осторожная, вдруг взяла да и согласилась?
Гита хитро заулыбалась, и Мелика почувствовала неловкость. Пауза затягивалась. Ей начало казаться, что еще несколько секунд – и ее секретные мысли прочтет не только Гита, но и красивый варвар.
– Это… это ваш конь? – спросила Мелика, краснея.
– Мой, – сказал Фрит, и его губы плотно сжались, а лоб прорезала морщина. – Был.
– Вам, наверное, его немножечко жалко, – участливо предположила Мелика, чтоб не молчать.
Фрит поднял на нее взгляд, который вдруг стал обжигающим. Мелике показалось, что она сморозила чудовищную глупость и варвар сердится – ведь она дерзнула заподозрить его в девчачьем малодушии.
– Скажешь тоже – жалко! – хмыкнула Гита и, напустив на себя опытный вид, кокетливо подмигнула Фриту – дескать, не судите строго. – Это же скотина, а не человек! Вот тебе жалко свинью, когда ты ешь парциду с базиликом?
Мелика на секунду задумалась. Вспомнила пряный вкус парциды. Вспомнила сладкий розовый пар, идущий из хлева, в котором только что закололи кабанчика. Вспомнила, как однажды свинья по кличке Шонка укусила ее за палец. Взвесила все это в уме и сказала:
– Нет, не жалко.
И неожиданно для себя добавила:
– А вот коня мне было бы жалко.
Взгляд варвара вдруг застыл на ее, Мелики, переносице. Он выпрямил спину, подвинулся чуть вправо и освободил место рядом с собой.
– Ты добрая девочка, Мелика. Иди сюда, – сказал он, похлопывая по земле ладонью.
– Кто, я? – испуганно переспросила Мелика и посмотрела на Гиту в поисках моральной поддержки.
– Ты‑ты. Кто ж еще!
– Зач‑ч‑чем?
– Просто посидим. Я хочу с тобой рядом посидеть. Не бойся.
Мелика сделала неуверенный шаг в сторону варвара и снова обернулась к Гите, как будто и впрямь надеялась, что, буде Фрит захочет, к примеру, овладеть ею прямо на брюхе мертвого животного, Гита поможет, заступится.
Тело плохо слушалось ее, но Мелика все же села, подобрав под себя грязные, исцарапанные ноги.
Варвар приобнял Мелику за плечи, наклонился к самому ее уху и принюхался. Даже по привередливым меркам Фрита Мелика пахла отменно – свежим снегом, необмолоченным зерном, первой, любимой скворцами, садовой вишней. Фрит одобрительно оскалился. Да, именно то, что ему нужно. Именно она. Фриту очень захотелось рассказать Мелике про Эви.
Дыхание девочки участилось – все это было слишком непривычно. Но в каком‑то новом смысле даже приятно. Ее никто и никогда не обнюхивал так тщательно – даже знахарь, к которому ее возили родители, когда она болела сенной нежитью.
– Посмотри на него, Мелика, – шепотом сказал Фрит, указывая пальцем в сторону бездыханного коня. – Видишь?
– Вижу, – испуганно подтвердила девочка. – Он мертвый.
– Правильно. Его убили. Он умер вчера. И вместе с ним умер Фрит.
– Так вы что – все‑таки призрак? – непонарошку леденея, спросила Мелика и боязливо отпрянула, насколько могла, в сторону.
– Нет. Никакой я не призрак. – Уголки губ варвара пошли вниз, и он властно, хоть и без грубости, вернул Мелику назад. – Но тот Фрит, что был жив вчера, умер вместе с Эви. Потому что Фрит без Эви – больше не Фрит. Когда я уйду с Полей, я возьму себе другое имя. Так будет честнее. И с этим другим именем я буду жить до тех пор, пока не встречу Эви снова – в Слепой Степи. Наверное, я говорю слишком сложно для тебя? – предположил варвар.
– Не знаю. Но я поняла, что Эви – это имя коня. Что вам его очень жалко. И что вы встретитесь с ним, когда умрете, – с ученической обстоятельностью повторила умница Мелика.
– Ты поняла правильно, – кивнул варвар.
Мелика по‑своему, по‑кроличьи просияла.
– А можно мне сесть с вами? – вдруг спросила Гита. – А то у меня ноги устали. И… мне страшно.
– Садись возле Мелики. – Фрит привстал с места. – А я пока сделаю важные дела. А потом мы пойдем. Все вместе.
– А попить у вас есть?
– Только вино… Но оно совсем некрепкое! – торопливо заверил девочек Фрит и потянулся за своей флягой.

Для этих девочек ему было не жаль честного вина. Для этих девочек ему вообще ничего было не жаль.
Стоило ему приметить две нескладные фигурки, кружащие по заколдованным Полям, как Фрит понял: вот она – жертва, угодная Рогу. Сама идет к нему.
И еще он понял: теперь за Эви беспокоиться нечего. Потому что искони не знал его народ жертвы лучше девственницы. А уж тем более двух…
Недоброе, низкое ликование прямо‑таки распирало Фрита, учащало дыхание, румянило ему бледные щеки. Но он быстро взял себя в руки. Ведь жертва – это не убийство. Жертва должна быть предложена как полагается – без слез и воплей, без грязи и страха.
Нельзя испугать славных Мелику и Гиту, невесть за какой выгодой забредших в самую пасть к Хуммеру. Лучше, если они сами не заметят, как умрут. И здесь вино окажется очень даже кстати…
– Пейте, хорошие. Согревайтесь, – поощрил девочек Фрит.
Храбрая Гита присосалась к фляге и сделала три больших глотка.
Мелика ограничилась одним. Винная сладость была тяжелой, но приятной, ласкающей. Она пила спиртное в первый раз и, конечно, с непривычки поперхнулась.
Гита стукнула подругу по спине, приговаривая «дурочка, дурочка».
А Фрит лишь искоса поглядывал на них, разгуливая поодаль.
К жертвоприношению нужно было еще приготовиться – очертить круг, омыть руки, очистить огнем меч, обратиться к Рогу. Он, конечно, все видит, но вдруг что‑нибудь неотложное отвлекло его – какой‑нибудь запропавший в горах табун?
Наскоро собрав сухой травы и приблудных деревяшек явно обозного происхождения, Фрит принялся разводить костерок, время от времени с умилением поглядывая на Мелику и Гиту, – он испытывал к обеим нечто вроде тихой, невыразимой по‑человески нежности.
Девочки размякли от хмеля и теперь чирикали без умолку.
– А красивая шкура у Эви, правда? Такая мягкая, – говорила Мелика, поглаживая вдоль шерсти надувшийся, пыльный конский живот.
– Красивая. Сразу видно, кровленый конь! – с видом знатока причмокнула Гита.
– Как это «кровленый»?
– Это значит хороших кровей.
– А если б плохих кровей, то что?
– Плохих был бы похож на вашего Серко. Шея толстая, ноги короткие, с козинцом, хвост ободраный и рожа бандитская.
– Во‑первых, Серко не наш… А дядин, – уточнила Мелика. – А во‑вторых, он мне все равно нравится… Он знаешь какой хитромудрый! Хотя Эви, конечно, покрасивей будет…
Фрит расплылся в улыбке. Все идет чудно да гладко. Лучше и быть не может. Как хорошо, что девочкам нравится конь! Значит, их легкости будет нетрудно ради него уйти из этого неправильного мира в промытые Солнцем Праведных чертоги господина Рога. А ведь это так отрадно – когда жертва совершается естественно, без скрежета зубовного, без воплей. Фрит осторожно водрузил на трескучий дымный язычок костра лезвие короткого меча.
– Если бы у меня был такой конь, как Эви, и его бы убили, я бы, наверное, сильно плакала, – предположила Мелика.
– Да тебе плакать – что с горы катиться, – хохотнула Гита.
– А что тут плохого?
– А то, что на каждый чих не наздравствуешься. А на каждого покойника – не наплачешься.
– Какая же ты бессердечная! – строго сказала Мелика. – А вот если бы я умерла, ты плакала бы?
– Ясное дело!
– Честно? Вот скажи честно! – не отставала Мелика.
– Да плакала бы! Плакала!
– Поклянись здоровьем!
– Клянусь. Здоровьем. Ну, честно клянусь! И даже здоровьем мамы! – Гита подвинулась к Мелике и обняла ее за плечи, как недавно Фрит.
Сентиментально хлюпнув носом, Мелика обвила руками талию Гиты и прислонила голову к ее шее – еще по‑отрочески худоватой, но уже по‑женски томной. Она игриво потерлась носом там, где за ушком отмель белой кожи обтекал невесомый каштановый пушок не доросших до прически волос, и умиротворенно смежила веки. От Гиты пахло мамиными духами. Мелика набрала полные легкие сладкого апельсинового эфира и тихо‑тихо заскулила – от усталости, от вина, от избытка чувств. А потом выпростала голову, уложила ее на плечо Гиты и закрыла глаза. Так ей было покойно и тихо, словно бы в волшебной колыбели или в июльской речной воде, да‑да, в воде – теплой, желтой, пузырящейся и цветущей среди земляных берегов, ощетинившихся аиром. Гита тоже смолкла, притаилась и закрыла глаза.
Так они и сидели молча, обнявшись.

Алел закат, обливая равнину червленым золотом.
Аккуратно обтерев закоптившееся лезвие о край своего серо‑голубого плаща, Фрит приближался к девочкам сзади. Он держал меч наготове.
Идеальный миг. Лучшего не будет.
Снести головы обеим можно одним ударом. Только замахиваться нужно со стороны Гиты. Потому что, если лезвие меча попадет на растрепавшуюся косицу Мелики, волосы пресекут скорость, и тогда визгу не оберешься. Церемонное благолепие момента куры лапами загребут.
Неслышно ступая, варвар шепотом воззвал к господину Рогу.
Жизненные соки прилили к его мышцам, сердце оглушительно грохнуло. В последний раз Фрит посмотрел на Эви, чуть задержавшись взглядом на проточине, что зрительно делала его длинную тонкую морду с черными кратерами ноздрей еще более длинной. Сколько лет он гадал, на что она, эта проточина, похожа! Но теперь отгадка пришла к нему сама. На засов она похожа. На засов, что запирает намертво Железные Ворота, через каковые только и можно попасть в Слепую Степь, туда, в рай коней. На засов, который ему нужно отодвинуть.
Фрит медленно поднял меч… И в последний раз спросил себя – все ли в порядке?
Слова сказаны, пусть и шепотом. Сердце – подвешено в священной пустоте. Оружие – чисто.
Но что‑то все же не так.
Фрит помедлил. Ах да! Шапка! Да кто же совершает жертвоприношение в шапке!
Свободной рукой Фрит стянул с макушки кайныс и, не глядя, зашвырнул его за спину.
Небрежно спланировав, шапка коснулась куста полевой ромашки и на нем уселась – гигантский гибрид южной бабочки с океанской медузой.
Возмущенно зажужжал запертый под войлочным куполом шмель. Когда мохнатый узник сообразил, что его глас не был услышан, он грузно стукнулся о войлочную стену всем своим полным телом и затем сделал это снова и снова – дескать, отоприте!
Смутно, дремотно уткнувшись носом в затылок Мелики, Гита подобрала под себя ногу, да как‑то не слишком ловко – на ее сандалии тихо лопнул хлипкий ремешок.
Странное дело, но эти едва различимые звуки кое‑что переменили в торжественном спокойствии мира.
Мелика подняла голову с коленей Гиты. Звонко чмокнула ее в щеку. И сказала:
– Знаешь что я тут подумала?
– Ась? – Гита приоткрыла один глаз.
– Я уже все придумала!
– Что еще?
– Давай оживим Эви!
– В смысле?
– Ну, у нас же есть Серый Тюльпан! Вот и давай его оживим!
– Давай завтра… – Глаза Гиты снова закрылись, не было сил бороться с дремотой.
– Такой прекрасный конь… Мне лично будет приятно… И Фрит – то‑то он обрадуется! Он ведь его так любит! В сто раз больше нас! А в‑третьих, если Эви оживет, мы быстро‑быстро доедем домой! А то там, наверное, мои уже страсть как переживают…
Фрит опустил меч. Фрит затаил дыхание. Серый Тюльпан? Да откуда он у них? Да они что, на грядках самого Шилола огородничали, девоньки эти? Господин Рог, разве такое возможно? Разве такое… разве?
Мелика не стала дожидаться, пока Гита скажет «да» или «нет». Встав на четвереньки, она живо подползла к конской морде и вынула из‑за пазухи чудесный цветок.
– Милый, миленький Эви, вставай, пожалуйста. – Мелика торкнула конский лоб венчиком Серого Тюльпана. А затем удало провела им вдоль хребта, облизала языками серых лепестков все тело, да так уверенно, на одном дыхании, словно занималась этим всю жизнь, от самого своего рождения. – Ты самый красивый! Самый быстрый. Ну пожалуйста, вставай!
Мир прожил несколько беззвучных минут. Шмель под Фритовым кайнысом притих, поворотился задом кверху и полез, цепляясь лапками за войлок, – наугад в кромешной тьме.
Фрит с изумлением глядел на смелую девочку, которая не иначе как помазана была запросто творить чудеса, да она просто сделана была из небесной благодати, это же видно, у нее даже кожа светится! А может быть, это сам господин Рог принял обличье деревенской босячки, чтобы посрамить маловера Фрита? Не в силах вымолвить ни слова, Фрит опустился на колени. А Гита… Гита просто спала, сложив ладошки под щекой.
– Вставай же, дубина стоеросовая, – строго приговаривала Мелика, нахмурив брови. Она по‑свойски тянула коня за хвост и пинала его по тяжелому, неодушевленному еще крупу босой ногой. – Вставай, ушастый! Не то я тебе сейчас такое! Я тебе сейчас такого! Мало не покажется!
В звонком голосе Мелики звучала несокрушимая вера, и сомневаться в том, что все происходит правильно, просто не получалось.
А потому, когда брюхо Эви тяжело пошло вверх, когда его ослабевшие от слишком долгого сна передние копыта наконец оперлись о землю, когда он с усилием поднял холодную шею и, брезгливо фыркнув, искательно уставился на Фрита – мол, что они тут со мной вытворяют? – тому ничего не оставалось, как начать невпопад браниться.
Потому что никакие слова больше не подходили к случаю. Никакие.

Эви пронес Мелику, Гиту и Фрита через погружающиеся в сумерки Поля до самой лазейки.
Он шел медленно, истерически прядал ушами, то и дело спотыкался и однажды едва не упал, неловко сиганув через канаву с глинистыми, ненадежными краями. Но Фрит не смел ругать его – потому что даже сквозь мышистый туман, обстоятельно наползавший с реки, было видно: земля оживает. Попробуй‑ка побегай по спине у кита, подхватившего пневмонию, даже на четырех ногах‑то! Идти было трудно – дважды они едва не свалились все вчетвером в самые объятия к призракам, среди которых Мелика, будь она повнимательней, различила бы немало знакомых лиц, взять хоть, например, того самого гиазира с пшеничными волосами.
Но судьба хранила их и сохранила.
Когда они выбрались из Полей, Фрит неожиданно запел – громко и неблагозвучно.
Слов было не разобрать, да и пел он так плохо, что даже Эви прижал к голове уши с черными кисточками, которые‑то и отличают чистокровных аютских скакунов от полукровок лучше всяких родословных грамот. Мелика и Гита не были научены прижимать уши, а потому им ничего не оставалось, как покорно внимать.
– Что это он такое поет, а? – спросила Мелика.
– Видать, какую‑то колдовскую песню.
На самом же деле Фрит горланил гимн во славу господина Рога. А когда слова гимна окончились, он принялся приспосабливать к его грозной мелодии начало последней главы «Хроник»: «Никтоже есть в краю твоем иже силу сию вышнюю утерпит…»
Неспешный, убаюкивающий шаг коня и усталость быстро завлекли сознание Гиты в дремотные дали. Следя за тем лишь, чтоб не свалиться, Гита думала о найденном мече – может, все‑таки стоило его забрать, одних гранатов там – как виноградин в грозди. Но думать о мече было как‑то жутковато, и она принялась сожалеть о потерянной сандалии – как назло, пропала та, что была целой! И когда только пропала? А еще Гита размышляла о том, что варвар, хоть даже и одетый щеголем, все равно остается невеждой и дикарем, взять хоть эту манеру драть котофея, когда самое умное – просто помолчать. И что только Мелика в нем нашла?
А Мелика, ощущая крестцом теплый живот их спасителя, гадала, что скажет отец, если увидит их в обществе варвара или, того хуже, учует винный дух. Скандал небось закатит… Но, странное дело, Мелику это почти не тревожило.
В глубине ее души все еще саднило ощущение грозной опасности, которой они лишь чудом избежали. Там, среди немудреных домашних тревог и простых летних желаний, разлагались теперь громокипящие воспоминания о Сером Тюльпане – он исчез в тот миг, когда Эви спросонья чихнул.
В душе у Мелики колобродили теперь страх, желание и восторг. Как с ними теперь жить, зачем они ей?
– Давай лучше не будем говорить, что мы купаться ходили, – предложила Мелика, когда густая, еще безлунная чернота впереди прорвалась знакомым лаем поселковых собак.
– Давай, – широко зевая, согласилась Гита. – Все равно никто не поверит.

Март 2003

От автора

Поначалу фантастика сторонилась раннего Средневековья, испытывая к нему нечто вроде холодного презрения. Наверное, все дело в том, что имперский Рим, который ему предшествовал, был и краше, и понятней. А высокое Средневековье, которое ему наследовало, – тоньше и изысканней. Трагическое и смутное это время ассоциировалось у писателей‑фантастов и читателей фантастики в основном с нечесаными длиннобородыми варварами, приносящими кровавые жертвы Христу, с разобранными на кирпичи античными храмами и полной исторической неразберихой, из которой нелегко вычленить фигуры, о которых хочется прочесть роман.
Положение кардинально изменилось после того, как дух эпохи, сохраненный величественным германским эпосом и таинственным кельтским фольклором, воспел Дж. Р.Р. Толкин. Жанр фэнтези полюбил раннее Средневековье и сделал его источником своего вдохновения. Наследники Профессора наводнили свои книги персонажами, списанными с Арагорна, Галадриэли, Боромира (то есть – с Сигурда, Гудрун, Хагена, Мерлина, Артура…). Но, хотя дух этой лаконичной и кровавой эпохи и оказался востребован, сама эпоха в своем невымышленном, историческом правдоподобии так и осталась падчерицей фантастической литературы. Попробуйте‑ка навскидку назвать пять романов о пятом веке нашей эры! То‑то…
Роберт Говард был одним из тех, кто, подобно Толкину, любил в раннем Средневековье скорее дух, нежели букву. Его Конан – попытка создать сильного, живого героя «родом оттуда». Правда, не желая, видимо, возиться с заумными историческими деталями, Говард пошел по сугубо сказочному пути, насытив свой раннесредневековый мир воистину фантастическими народами и силами. Мой рассказ «Конан и Смерть» можно расценивать как попытку художественной полемики с бессмертной эпопеей Говарда. Сообразуясь с историческими фактами, я по мере своих сил попытался воссоздать облик если не «реального», то, скажем, «реально‑эпического» Конана, отталкиваясь от тех фактов, что сообщены о нем Говардом.
Конан Говарда поклоняется Митре, и я, следуя логике, сделал его зороастрийцем, то есть последователем древней (и поныне кое‑где сохранившейся) персидской религии. Другой персонаж рассказа – это юный королевич Зигфрид (у скандинавов – Сигурд), герой ряда эпических произведений, включая знаменитейшую «Песнь о нибелунгах». Но если в «Нибелунгах» мы видим принца Зигфрида пригожим и искушенным молодым рубакой, то в моем рассказе он еще юн, глуп и стеснителен. Германо‑скандинавская культура, в которой воспитан Зигфрид, в корне отличается от персидской, в которую был погружен опытный воин Конан. Темное, устремленное к природе язычество германцев еще не растворилось без следа в христианском учении. А пророчество дракона значит для них не меньше, чем рассказ евангелиста. Магическая правда северной земли, за которой Зигфрид отправляется к Фафниру, выше богословской правды конановских Митры и Ахура‑Мазды. Чем закончится встреча мира Говарда с эпико‑историческим миром раннего Средневековья? Признаться, этого не знал и я сам, рассказ писался методом «художественной импровизации», и его финал… в общем, увидите.

Конан и Смерть

Через удушливый ельник, стеснивший мощеную дорогу, пробирались двое. Среди этих двоих огромным ростом, богатырским разворотом плеч, солдатской стрижкой а‑ля Тиберий и свирепостью лица, не смягченного подлыми благами цивилизации, выделялся тот, кто вышагивал позади.
Это был Конан, варвар из Киммерии.
– А правда, что датчане называют ясень конем Одина?
– Правда.
– А когда они хотят сказать «медведь», говорят «волк пчел»?
– Временами – да.
– А «море»? Они и впрямь говорят «дорога китов»?
– И еще «лебединая дорога».
Заморский король Конан недобро поглядел на нидерландского королевича Зигфрида.
– Не врешь?
– Вы хотите обидеть меня, король Конан. Я никогда не вру.
Последнее было желаемым, но отнюдь не действительным качеством натуры Зигфрида. Врал он часто, но по малости лет далеко не всегда искусно.
– А как будет «меч»?
– «Меч»? М‑м‑м… «Жезл Одина».
– Жезл… Клянусь Митрой, это глупо.
– Обычно датчане говорят «меч», «море», «медведь». Это только в песнях у них все называется не по‑людски, – попробовал защитить датчан Зигфрид.
– Вдвойне глупо. Называть одно и то же по‑разному! Предположим, я убил демона, спас дочь офирского визиря и захожу в харчевню. И там говорю: «Подать мне бочонок с промоканием горла! Да поживее!» А когда разносчик сообразит, что я прошу вина, говорю: «Иди прочь со своим жмыхом поноса!»
Конан расхохотался.
Уа‑ха‑ха. Пауза. Уа‑ха‑ха. Пауза. Уа‑ха‑ха.
– На Гнитайхеде лучше не шуметь, – предупредил Зигфрид.
– Демоны? Эмпузы? Пикты? Понимаю.
Конан опустил ладонь‑лопату на рукоять кинжала.
– И виверны, – добавил Зигфрид.
Ни виверн, ни эмпуз на Гнитайхеде не водилось. О демонах Зигфрид представления имел более чем смутные, а о пиктах не слыхал вовсе.
Не принято было на этом острове смеяться, озорничать, повышать голос без нужды – и все тут. Обычная дань уважения. Как в церкви.
– Виверны практически безопасны, – авторитетно заметил Конан.
Потом добавил:
– Но весьма страховидны.
«Не страшнее нас с вами», – подумал Зигфрид.
– Бывает и хуже, – обтекаемо заметил он вслух.
Конан сразу же оживился:
– Мне ли не знать?! Да будет тебе известно, в подземельях Пунта я выдержал схватку с самим Змеем Сах, порождением Хаоса!..
И до самого заката Киммериец уже не давал Зигфриду вставить ни словечка сверх расхожих «ого!», «да ну?», «вот это да!».

* * *

Найти проводника здесь непросто. Батавы Нидерланда суеверны и вместе с тем до смешного бескорыстны. Услуга, которую в Пунте или Офире было бы легко получить за деньги, у этих варваров бесплатна. Но, презрительно отворачиваясь от золота, батавы одновременно отказываются и от дальнейшего общения с чужаком.
К счастью, нидерландская знать наслышана о Конане Киммерийце. Поэтому, когда я, отчаявшись, все‑таки решился явиться ко двору короля Зигмунда и смог доказать, что являюсь тем самым легендарным Конаном, мне поднесли хорошую выпивку, сносную закуску и навалились со всех сторон с расспросами.
Когда я изложил свою просьбу, она вызвала удивление, но, хвала Митре, не встретила отказа. Хорошо быть королем, пусть даже и бывшим.
До самого логова Фафнира меня вызвался сопровождать Зигфрид, младший сын короля Зигмунда. Чтобы не обидеть своих гостеприимцев, я сразу согласился, хотя предпочел бы общество валькирии. Но валькирий при нидерландском дворе я не приметил. Еще один повод не доверять «наидостовернейшим историям» о заморских странах. Сулят алмазных джиннов верхом на золотых симургах, а приезжаешь – непочтение к Митре, демонопоклонство, чернокнижие.
Зигфрид – нелюдимый малый лет пятнадцати. Кажется, он меня боготворит. Все время смотрит в рот и ничему не перечит.
Старший брат Зигфрида – редкая сволочь, сразу видно. Одно имя чего стоит – Атаульф! Кукарекульф.
Зигфрида немного жаль. Из всех папашиных земель ему достанется хрен с изюмом. У батавов с этим строго: чтобы не дробилось нажитое ратными трудами королевство, все земли купно с движимым и недвижимым имуществом наследует старший сын. Даже захудалой марки Зигфриду не светит.
Он волен выбирать между куцым списком придворных должностей, карьерой епископа (так здесь называют верховных жрецов) и дальними странствиями. Судя по отрешенности взора, Зигфрид готовится к жречеству.
О Фафнире он знает не больше моего. Или не хочет рассказывать. Последнее маловероятно, поскольку отроки обычно простодушны и сразу же спешат выболтать все, что знают, дабы возвыситься в глазах старших. Особенно столь авторитетных, как я. С другой стороны, он не настолько самодоволен и напыщен, как аристократы Аквилона. Те еще в пеленки мочатся, а их уже распирает чванством, как петухов после случки.
Постараюсь все‑таки Зигфрида спровоцировать.
– У вас в стране об этом не принято говорить, но Фафнир время от времени требует человеческих жертвоприношений.
– Откуда вам это известно?
– Слышал от одного знакомого дракона.
По лицу Зигфрида видно, что он не верит.
– Вероятно, тот дракон хотел очернить своего единоплеменника. Если бы Фафнир требовал жертв, кто предоставил бы ему убежище?
Это что‑то новое – насчет убежища. Главное, не подавать виду, что ему удалось меня удивить.
– Ха, убежище! Уверен – это никакое не убежище. Фафнира держат здесь, на Гнитайхеде, про запас. Приберегают либо для войны, либо для теургии. Либо для чего похуже. Мы друг друга отлично понимаем, Зигфрид, ведь так?
Удивительное дело: малец растерялся! Покраснел. Смотрит в сторону. Что‑то я нащупал – чего мне, чужаку, знать не положено…
Правильно я сделал, что оставил свою шайку и махнул сюда, на Край Земли. Только здесь и осталось еще место настоящему подвигу.
– Это верно, – отвечает тут Зигфрид, собравшись. – Вы, король Конан, очень проницательны. И потому мне придется просить Фафнира взять с вас особую клятву никогда и ни с кем не делиться вашими подозрениями.
И тут я снова смотрю на гаденыша и вижу, что от маленького варвара немногое осталось. Будто сам владыка времени Зерван снизошел в эту глушь и вылепил нового Зигфрида взамен прежнего. Статный, спокойный и страшный – такой, сдается, далеко пойдет. И отнюдь не в епископы.

Два дня восхождения на хребет Глербьёрг предоставили Зигфриду возможность наглядеться на заморского гостя вволю.
За пояс Конана, изготовленный из дивной, вероятно, линдвурмовой кожи, был заткнут длинный кинжал с костяной рукоятью. Меч варвара имел такие невероятные габариты, что в поясных ножнах ему делать было нечего – они волочились бы по земле, оставляя корявый след. Поэтому Конан носил меч на плече, обмотав его сафьяном.
Самыми броскими предметами королевского туалета были шелковые шаровары – некогда, вероятно, роскошные – и чудные кожаные туфли с загнутыми кверху носками. За спиной Конан тащил мешок с пожитками, которые, по его словам, были представлены «амулетами, талисманами и ядами». Однако каждое утро и каждый вечер вместо амулетов и талисманов варвар доставал из мешка большое зеркало из полированной бронзы и замечательный бритвенный ножичек. Побрившись, он притирался мазями из двух склянок и молился на тарабарском языке неведомым Зигфриду богам.
В лицо, шею, руки Киммерийца глубоко въелся невыводимый загар. При этом его торс и плечи, скрытые под рубахой и кольчугой, загорели куда слабее. Это выяснилось, когда они ополоснулись в горном водопаде уже под самым гребнем Глербьёрга.
Через час после купания они поднялись на лысый гребень хребта. Ели здесь уже не росли. Только трава и кустики анемичной брусники.
Долина у подножия была подернута дымкой. Лес, оставшийся у них за спиной, не смог выбраться наверх, не смог он и спуститься в долину. Кое‑где на северном склоне виднелись прозрачные рощи – и все.
Мощеная дорога уходила влево, забираясь все выше по гребню Глербьёрга. От нее отщеплялись две тропы. Одна вела вниз, в долину, вторая – направо, в развалы серых валунов. Прямо перед Зигфридом и Конаном торчал придорожный камень, исписанный красивыми рунами.
– Не умеете читать руны?
– Не умею.
– То‑то же. А я умею. Написано на камне вот что: «Налево пойдешь – забвение найдешь. Направо пойдешь – смерть найдешь. А прямо пойдешь…»
Зигфрид наморщил лоб, припоминая перевод. На самом деле руны он еще читать не научился.
– «А прямо пойдешь…»
– Не важно, – оборвал его варвар. – Пойдем, что ли, направо? Наверняка «смерть найдешь» – это про вашего Фафнира.
– Плетью косу правите, король Конан. Ни в коем случае нельзя нам направо. Там действительно Смерть. Настоящая. Кто ходил налево – о тех ничего не известно. А кто направо – тех потом встречали. Только не их самих, а призраков. Понимаете? Налево – забвение, направо – Смерть.
– Чего ж тут не понять.
– Ну вот. Поэтому нам прямо – вниз, в долину. Вам повезло: приди вы к нам весной или в начале лета, никто не вызвался бы вести вас к Фафниру. Опасно, можно сгинуть без следа. Топи.
– Хорошо, хорошо. Тогда ясно, что на твоем камне написано: «Прямо пойдешь – Фафнира найдешь». Так?
– Так.
Зигфрид через силу кивнул. Он вспомнил, что гласили руны: «Прямо пойдешь – могилу дурака найдешь».

Королевич показал себя хорошим ходоком: мы почти сбежали с горы, причем ему даже удалось вырваться вперед. Потом мы пересекли топи. Действительно, коварные. Тропа потерялась, но Зигфрид безошибочно чуял, куда нужно ступать. Мои щиколотки остались сухими.
Стало ясно, что малец здесь бывал и раньше. Когда я спросил его прямо, он неохотно ответил, что да, бывал. Вместе с отцом. Но тогда он был совсем еще ребенок, а потому к Фафниру его не пустили. Сегодня он впервые повстречается с мудрым змеем, задаст ему вопросы и утолит свою жажду истины.
«Как и вы, король Конан», – гордо добавил Зигфрид. Гордость королевича была вполне объяснима: факт совместного путешествия к дракону как бы ставил его вровень со мной.
Да уж, будут тебе вопросы. Если там, в логове, вообще кто‑то есть, этот кто‑то едва ли рад своей незавидной доле – утолять отроческую «жажду истины». Варвары не отягощены пустым чадолюбием, а потому легко представить, что папаша твой Зигмунд загодя сговорился с Фафниром. Продал ему твою душу, а когда я подвернулся – решил воспользоваться удобным случаем и заплатить Фафниру по счетам, да еще с прибавкой в виде сытного Киммерийца.
Как дневной свет ясно: не станет дракон, порождение Ангра‑Манью, прохлаждаться в логовище без своего интереса. А какие интересы у порождений Ангра‑Манью, мы знаем… Да только не на того напали!
За топями снова началась чаща. Поганая, заваленная буреломом и очень сырая. Тропа поднялась вверх, петляя между камнями вдоль ручья, и наконец вывела нас из леса под открытое небо.
Мы остановились на краю просторной поляны. В ста шагах перед нами темнела широкая скальная стена. Задрав голову, я убедился, что ее верхний край теряется в сгустившихся тучах.
Удивительно – с вершины хребта, глядя через долину, я не видел ничего, похожего на этого каменного исполина. Я приободрился: место, значит, колдовское. Не жаль будет потраченного времени.
У подножия скалы, примерно в футе над поляной, краснела обильно сдобренная ржавчиной железная дверь – огромная, шириной в три телеги. Ни петель, ни запоров я не приметил.
– Как величают ваш меч?
Зигфрид говорил тихо‑тихо. Видать, боялся дракона. Боялся, несмотря на то, что находился под моей защитой. Да он сам не верил, что получит ответы на свои вопросы! Не верил небось даже в то, что ему вообще представится возможность эти вопросы задать!
– Чего?
– Имя. У вашего меча есть имя?
– Зачем?
– Надо же как‑то к нему обращаться!
– А надо?
Тут я вспомнил, что у этих варваров такой обычай: молиться своему оружию. Воистину нет ничего безбожнее – поклоняться железу, которое всечасно оскверняется нечистой кровью врагов и гадов. Но это гиблое дело: разубеждать людей в заблуждениях, унаследованных ими от пращуров.
– Надо, – тем временем ответил Зигфрид. – Имя моего меча, например, Грам.
Мне не оставалось ничего другого, как припомнить первое подходящее местное слово.
– А моего – Ридиль.
– Что же вы сразу не сказали?
– Не люблю такие вещи попусту выбалтывать. Но коль уж ты имя своего назвал, то и я называю.
– Хорошо. Дайте, пожалуйста, Ридиль сюда. Мне нужно с ним поговорить.
Предельная серьезность королевича к глумлению не располагала. Я размотал сафьян и протянул Зигфриду свой меч, который – да‑да! – отныне зовут Ридилем.
Зигфрид аж крякнул. Ясно, к таким игрушкам королевич не привык. Его собственный меч едва ли превосходил весом и длиною мой кинжал.
Кое‑как взгромоздив Ридиль на плечо, Зигфрид отошел в сторонку, под древний ясень. Там он воткнул оба меча – и мой, и свой – в землю.
Королевич опустился на колено, молитвенно сложил руки и принялся бормотать. Пытался небось их на разговор вызвать – наши мечи. Умора!
Пора было и мне о деле подумать. Я достал из мешка шангарское ожерелье из черных коробочек убой‑мака и ладанку с засушенным ухом аграпурского колдуна Иовамбе. Ладанку вместе с ожерельем я надел на шею, а на указательный палец – перстень Эфирного Паука.
Подумал немного – и забросил мешок обратно за спину. Мало ли что? Конечно, без поклажи за спиной с драконом толковать сподручнее, но о вездесущем ворье забывать нельзя. Безлюдье здешних мест не должно усыплять мою бдительность. Воруют ведь не только люди. Те же виверны, например…
Зигфрид продолжал свои беседы с Грамом и Ридилем. Мечи, однако, не отвечали ему ни звоном, ни даже самым тихим писком.
А вот меня  услышат – потому что я знаю, к кому и как обратиться. Я повернулся лицом на восток и прочел из «Михр‑Яшт» слова, которые некогда приносили мне победу над целыми странами:

Мы почитаем Митру…
Он битву начинает,
Выстаивая в битве,
Выстаивая в битве,
Ломает войска строй;
И все края волнуются
На бой идущих войск,
Трепещет середина
У войска кровожадного;
Несет им властный ужас,
Несет им властный страх,
Он прочь башки швыряет,
Людей, неверных слову…

Когда я закончил свои приготовления, Зигфрид все еще стоял на коленях под ясенем. Я подошел к нему:
– До утра бормотать собрался?
Зигфрид вроде как не слышал.
Я схватился за рукоять своего меча и вознамерился вырвать его из земли. Хватит, отрок, наговорился.
Как бы не так. Ридиль сидел в земле так прочно, будто пустил корни. Или, как сказал бы старый гнусный Иовамбе, застрял в зубах у Нергала.
Я присел на корточки, подставил плечо под крестовину меча и попытался распрямиться. Я надеялся вызволить свое оружие хоть так.
Не помогло и это.
Зигфрид, на виду у которого я в угрюмом молчании предпринимал эти унизительные попытки, наконец проснулся:
– Король Конан, чем вы заняты?
Сдержать гнев мне стоило немалого труда.
– Не видишь – меч достаю. Что с ним?
– Ничего страшного. Железо поступило под покровительство священного дерева. Дерево отдаст нам мечи после того, как мы переговорим с Фафниром.
– И никакая сила не сможет его оттуда извлечь?
– Едва ли.
– А ты не боишься идти к дракону без оружия?
– Нисколько. Напротив: я боюсь идти к дракону с оружием.
Тут до меня кое‑что дошло: по таинственной причине Зигфрид не принимает в расчет мой кинжал. Или он полагает кинжал безопасным, или таковым его, по мнению королевича, полагает Фафнир. А скорее всего – Зигфрид о моем кинжале просто позабыл. Порою какой‑то предмет так примелькается, что перестаешь его замечать вовсе.
Но вдруг Зигфрид прозреет? Тогда он потребует, чтобы я доверил ясеню и свой кинжал!
Я – как мог непринужденнее – улыбнулся и сказал:
– Хорошо же. Тогда отпирай, наверное, Фафнира, а я сейчас отойду в сторонку и скоро вернусь.
– Зачем в сторонку?
– Не могу же я помочиться под вашим священным ясенем! Ведь, как сказали бы датчане, «негоже пеной чрева коня Одина сквернить». Верно?
Кажется, смешно получилось. Я расхохотался.
Отойдя в кусты и все еще похохатывая, я достал из своего мешка крохотную, в два наперстка, бутылочку. Эта махонькая вещица в свое время была оплачена жизнями целой пиратской ватаги.
Бутылочка содержала пот ракшаса‑невидимки. Я смочил этим зельем ножны и рукоять кинжала. Кожа на глазах точно выцвела; побелела и желтая слоновая кость. Утрачивая природный окрас, все субстанции, составлявшие ножны и кинжал, напитывались новым цветом – цветом невидимости .
Оружие на глазах растворилось в воздухе. И вместе с тем я по‑прежнему осязал его от гладкого костяного шарика на верхушке рукояти до серебряной нашлепки на законцовке ножен. Все на своих местах. Да и могло ли случиться иначе?
Пота ракшаса‑невидимки надолго не хватит. Скоро он высохнет, и зрительный образ кинжала, прорезавшись из пустоты, раскроет мои намерения…
– Король Конан! Король Ко‑онан!.. Я вхожу в пещеру‑у!..

Железная дверь поворачивалась на железном же столбе, проходящем ровно через ее середину. Замечательное изделие кузнеца Регина помимо традиционных достоинств – прочности и вечности – обладало также великолепным механическим замком.
Зигфрид смазал старым салом ключ и вставил его в скважину, скрытую за кустом ежевики справа от двери. Королевичу пришлось поднапрячься, чтобы привести механизм в действие. Для этого через головку ключа он был вынужден продеть вторую, вспомогательную, деталь – футовый рычаг.
При первом полном повороте ключа четыре штифта вернулись в пазы замочного механизма и разблокировали дверь.
Теперь дюжина молодцев могла, багровея от натуги, повернуть железный монолит вокруг оси‑столба. Однако Регин не считался бы Архимедом своего небогатого гениями времени, если бы для пользования его дверью требовалась дюжина молодцев или тем паче магия.
Зигфрид провернул ключ вновь – на второй полный оборот.
В толще базальта над дверью зарычал, пробуждаясь, рукотворный водопад. Резервуар, вмурованный в скалу, исторг десять тысяч бочек воды.
Зашлепали лопасти водяного колеса, затарахтели шестерни передаточного механизма, дверь приоткрылась. Ровно настолько, чтобы в зазор мог протиснуться человек любой комплекции – даже амбал Конан.
Чтобы вновь заполнить резервуар, ключевой воде, струящейся потайными жилами скалы, требовалось пять дней.
Второй резервуар, расположенный симметрично первому относительно дверной оси, по‑прежнему был полон под завязку. Ему надлежало опорожниться во имя закрытия двери.
Вслед за Зигфридом в пещеру решительно шагнул Конан.
Просочившийся через дверь рассеянный свет осеннего дня сразу же взяли в оборот самоцветы, что в несколько пунктирных линий намечали стены и потолок просторного коридора. Коридор продолжался по прямой примерно шагов семьдесят, а потом плавным изгибом уходил вправо.
Смрада, липкой жижи отбросов, черепов и костей крупного рогатого скота – этих атрибутов неряшливого чревоугодия – приготовившийся к худшему Киммериец в коридоре не обнаружил.
Обитель Фафнира выдавала в его хозяине существо чистоплотное и даже творчески мыслящее, но флегматичное, ленивое, склонное действовать спорадически – во время редких припадков вдохновения. Существо, не приученное к регулярной, систематической работе демиурга. Что было вполне объяснимо: ни демиургом, ни даже близким родичем демиурга Фафнир не являлся.
Изгиб коридора открыл драконоискателям одно из последних творений Фафнира – внушительную глыбу горного хрусталя. Только приноровившись к непривычному освещению и проникшись своеобразием художественного мышления творца, в ней можно было опознать автопортрет в одну двенадцатую натуральной величины. Хрустальный дракон лежал на полу, по‑кошачьи подвернув передние лапы под грудь и накрывшись с головой правым крылом.
За изготовлением левого крыла Фафнира как раз застал король Зигмунд, приезжавший в начале года посовещаться с мудрым змием насчет религиозной политики своей державы. Зигмунд спугнул Фафнирово вдохновение, а потому автопортрет так и остался однокрылым.
Будучи от природы наделен весьма совершенным инструментом, ваятель пренебрегал традиционными орудиями скульпторского труда – пренебрегал в силу врожденной гордости. Для черновой обработки хрусталя Фафнир использовал алмазные резцы верхней челюсти. Проработка деталей производилась когтями передних конечностей, шлифовка – наждачной кожей хвоста.
«Фафнир, сын Хрейдмара» – такое название дал дракон своему изваянию. Но воплощать надпись в нетленном камне не стал – от творчества ломило зубы, зудели когти.
Конан поднялся на цыпочки и оценивающе постучал ногтем по кончику хрустального хвоста. Впрочем, варвар не обладал достаточно развитым абстрактным мышлением, чтобы опознать в глыбе хрусталя нечто, отличное от игралища горных стихий, а потому и хвост Фафнира оставался для него всего лишь причудливым сталагмитом.
– В чужом доме без позволения хозяина лучше ни к чему не прикасаться.
Конан счел, что эту фразу произнес осмотрительный Зигфрид. Акустика в недрах волшебной горы была, само собой, волшебной. Далекие звуки казались близкими, близкие подчас вовсе не достигали слуха, биение собственного сердца можно было принять за шум раскаленной серы в подземных водопадах Утгарда.
– Да сколько можно меня учить! – вспылил варвар, резко оборачиваясь.
Никого.
Конан нервно схватился за кинжал, да вовремя одумался. Лязг стали мог прежде времени выдать его намерения. Если не Фафниру, то Зигфриду.
Киммериец обошел изваяние кругом и теперь сообразил, что хрустальная глыба в некоторых ракурсах отдаленно смахивает на прикорнувшую птицу Симург. Впрочем, это сходство оставило его равнодушным. Ему‑то сейчас нужен был не хрустальный Симург, а мясной Зигфрид, который точно под землю провалился!
– Кто здесь? – спросил Конан.
– Именно: кто?
Голос не принадлежал Зигфриду, хотя и дребезжал теми же подростково‑петушачьими колокольцами.
– Я – Конан, король Аквилона, благородный уроженец Киммерии, – ответил варвар, подобравшись.
– А я Фафнир, сын Хрейдмара, разумный уроженец Нифльхейма. Ты можешь задавать свои вопросы.
– Где Зигфрид?
– Получает ответы на свои вопросы.
– А где ты?
– Здесь.
– Почему я не вижу тебя?
– Ты видишь мой симулякр. Он разговаривает с тобой. Ты можешь получить ответы. Этого недостаточно?
– Нет.
Обладая иезуитской деловой сметкой, Конан не подал виду, что впервые в жизни слышит слово «симулякр», хотя и начал догадываться, что, по всей вероятности, имеется в виду этот корявый хрустальный Симург. Возможно даже, предположил Конан, «симулякр» – это искаженный варварской речью и святотатственным мышлением «Симург», низведенный до имени нарицательного.
– Зигфрид вежлив, подобно своему отцу Зигмунду. Он безропотно довольствуется общением с моим симулякром. А ты – нет, – сказал Фафнир. – Полагаю, твой отец был такой же дремучей деревенщиной, как и ты…
Дракон не зря славился даром вещуна. Отец Конана, Ниун, действительно прожил небогатую церемониями жизнь деревенского кузнеца.
– …Однако, – продолжал дракон, – у тебя, возможно, есть веские причины настаивать на личной встрече?
– Разумеется, проницательный сын Хрейдмара. Мне известно, что слюна дракона – превосходный трансмутатор. Я хотел бы приобрести четверть мины твоей слюны. За ценой не постою.
– Твой голос принадлежит воину. Не магу. Твое дело – разить железом. Домогаясь моей слюны, ты сворачиваешь на тропу чернокнижия. Это не доведет тебя до добра… – внятная манера изложения Фафнира вдруг деградировала до глухого дремотного бормотания, – вижу жизни твои, варвар… вот‑вот‑вот… жизни‑рыбки… жизни‑жизни… Ага! Вот он, самородочек на сорок пудов! – возликовал дракон. – Слушай же, голое животное: никогда еще не брал ты от небеснорожденного дракона ни слюны, ни пота, ни крови, ни желчи. Брал от ракшасов, брал от людей и виверн, от земляных змеев‑линдвурмов богопротивных и от многих зверей богоугодных. По преимуществу брал кровь. И это было твое право, потому что стоял ты на стезе воина обеими ногами. А теперь…
– Довольно! Перейдем к делу. Что возьмешь с меня за мину своей слюны?
– Твою левую руку. По локоть.
– Это чересчур. Не достанет ли одного моего пальца? За четверть мины?
Минута тишины.
– Достанет. Но запомни мое предостережение: если сегодня отдашь мне палец, через четыре дня расстанешься с жизнью.
До сего момента Конан оставался глух к предостережениям Фафнира. Весь этот пустой разговор он вел только ради того, чтобы выманить дракона из убежища и заставить тварь предстать перед ним во всей зримой, осязаемой, уязвимой плотской полноте.
Однако повторное предостережение дракона смутило даже его, варвара из Киммерии. В самом деле, смерть знаменитого искоренителя скверны – то есть его, Конана, – должна быть на руку любому нечистому исчадию Зла. Какой резон ему, выблядку Ангра‑Манью, отговаривать Конана от колдовской сделки?
Но варвар легко покончил с колебаниями, заключив, что корыстная тварь лжет.
– Заметано! – смело выкрикнул Конан. – Мой палец – твой!
Когда‑то Киммериец был свидетелем нападения огромной орды перелетной саранчи на царство Куш. Ему на всю жизнь запомнилось апокалиптическое тарахтение прожорливого облака, обдирающего с ландшафтов пестрые заплаты полей и пастбищ, приводящего к общему пепельноцветному знаменателю посевы гороха и конопли, ячменя и пшеницы. Ничего страшнее этого неостановимого уравнителя Конан в жизни своей не встречал.
Саранчовая туча сконденсировалась в глубине пещеры и, спикировав из‑под задрапированных темнотою сводов, рванула на бреющем прямо в грудь Конану.
Опыт, перенятый от перехожих калик Куша, швырнул Киммерийца наземь.
Когда оглушительный треск внезапно стих, оставив после себя лишь несколько прохладных ураганчиков, Конан поднял голову.
Перед ним застыл, гордо выпятив грудь, дракон – и впрямь более похожий на Симурга, чем на пресмыкающееся.
Крылья Фафнира – не вписывающиеся в коридор при полном размахе – стояли торчком над его крапчатой спиной. Их задняя кромка показалась Конану окровавленной и растрепанной. Однако, приглядевшись, варвар обнаружил, что обман зрения вызван перьями, покрывающими крылья дракона: черными, алыми и желтыми.
Перья же, но более скромных колеров, утепляли задние лапы и затылок Фафнира. Два острых уха снаружи кудлатились густо‑серым пушком, а внутри – отдавали голубизной. Как у молодого ракшаса – отметил Конан.
Варвар также предположил, что именно пернатость Фафнира служила причиной угрожающего звукового сопровождения его полета. Однако Конан ошибся. Громкий стрекот, которым пернатый отшельник возвестил о своем появлении, был всего лишь одной из многочисленных драконьих шуток. При желании Фафнир мог пропищать комаром, зашипеть ливнем, прогудеть болидом.
На груди, брюхе, внутренней поверхности бедер дракона жизнерадостно зеленели, точно грядки салата, отчетливо отделенные один от другого бледными кожистыми перетяжками сегменты ороговевшей кожи. Пожалуй, только это обстоятельство да еще голый хвост с трехперой боевой глефой на конце и надменная крокодилья харя непомерной длины выдавали в Фафнире собственно дракона.
Росту в нем было не менее десяти локтей. Длину Киммериец оценить не брался. Мешало обманчивое освещение.
Невиданная масть. Волшебная порода. Конан едва не задохнулся от восторга. Бесценный трофей!
– Так вот ты каков, Конан, сын Ниуна!
Подлинный голос Фафнира, порожденный его живой глоткой, а не хладным симулякром, был шелковист. По нему хотелось провести рукой, а может быть, даже языком. Приложить к щекам, ко лбу, повязать себе на шею. Голос обаятельной бестии, совратителя принцесс, похитителя душ человеческих. Конан утвердился в мысли, что тварь коварна, кровожадна, лжива.
– Я таков. А что?
– Ты похож на моего брата Регина. Бычишься, как он. И ростом вышел.
– Твой брат – человек?
– Мой брат – человек‑не‑человек. Но мне интересней другое.
Фафнир сделал два шага вперед и приблизил свой оправленный в роговое кольцо зрак вплотную к Конану.
Киммериец слыхивал, что драконий глаз, вопреки своей обманчивой уязвимости, не берут ни меч, ни стрела, ни копье. Была ли то правда, или брехал лукавый евнух Лоламба?
Проверить хотелось, но риск перевешивал возможные выгоды.
– Скажи мне, Киммериец, хранила ли твоя мать верность отцу? – вдруг спросил Фафнир. – Не подставлялась ли она, задрав юбку, северному ветру? Не пила ли воды с червячками? Может, принимала золотой дождь в своих покоях? Или путалась в образе лебедки с черным коршуном?
Это было уже слишком! Рассудок Конана ослеп от ярости. Но глаза видели, а руки делали.
Первый удар тяжелейшего кулачища ойкумены пришелся дракону по правой скуле.
Голова Фафнира мотнулась в сторону.
– Не смей порочить мою мать! – заорал Конан.
Зря – тратить времени на подобные аффекты не стоило.
Подвижности драконьего хвоста могла бы позавидовать гремучая змея. Фафнир сбил Конана с ног в тот самый момент, когда варвар наносил третий по счету удар в серии.
При этом костяная глефа на конце хвоста чиркнула по кольчуге Конана.
Отскочила на два пальца.
Продолжила движение по инерции.
Развернулась вдоль продольной оси.
Снесла Конану мизинец на левой руке, отведенной для четвертого удара.
Снесла свое собственное скульптурное изображение на монументе «Фафнир, сын Хрейдмара».
И, разбив пару самоцветов на стене коридора, ушла назад, влекомая продольной мускулатурой хвоста – чрезвычайно развитой у небеснорожденных драконов.
– Праздно любопытствующие мне глубоко противны! Противней линдвурмов! – пролаял дракон. – А ты противен мне втройне! Торгашеское семя!
Передняя лапа дракона – лишенная перьев, когтистая – прижимала шокированного болью Конана к полу. И заодно покрывала невидимый кинжал, к которому были устремлены все атомарно простые мысли варвара.
Левая рука Конана истекала кровью, а правая лихорадочно нащупывала рукоять кинжала.
– Получай свою слюну! Не четверть мины, а все четыре мины!
Фафнир в сердцах сплюнул.
Но его густой плевок не растекся пенистой лужей по полу. От соприкосновения с воздухом светящаяся жидкость бурно вспузырилась. Отдельные пузырьки, перекатываясь друг через друга и потрескивая, собрались вместе в большой шар. Внешняя оболочка шара затвердела. Содержимое же этого сосуда, напоминающего стеклянные пчелиные соты, приобрело цвет лежалой кровяной колбасы.
Пока плевок претерпевал эти трансформации, а Конан повторно призывал Митру в союзники, Фафнир принюхивался. Вскоре запах крови помог дракону обнаружить отрубленный варварский палец. Убрав лапу с поверженного Конана, он шагнул вперед, вытянул шею и, скрутив хвост магическим кренделем, дохнул на мизинец.
Бесхозный кусочек человеческой плоти превратился в серебряную рыбешку, которую Фафнир тотчас же слизнул блестящим языком.
– Человечина заповедана… – пробормотал он. – Но никто не заповедал рыбку…
Дракон полагал сделку совершившейся, а разговор с непоседливым Конаном – завершенным. Но варвар придерживался другого мнения.
Левая передняя подмышка Фафнира находилась сейчас точно в зените над носом Конана. Киммериец скосил глаза. Костяная рукоять его кинжала уже возвращалась в мир зримого.
Правой, здоровой рукой Конан осторожно подал кинжал из ножен.
– Постой‑ка… это что за новости?.. – насторожился вдруг Фафнир, прислушиваясь к вещим токам, доходящим из желудка. – Судьба? Моя судьба?.. Эй, Конан!..
Дракон изогнул шею и заглянул себе под брюхо.
Там царил полумрак. Глаза Фафнира ярко вспыхнули.
– Король Конан? Что происходит?!
Вопрос принадлежал Зигфриду. Две минуты назад королевич завершил общение с другим симулякром Фафнира, расположенным в небольшом зале, куда он попал, следуя ответвлением главного коридора за сто шагов от первого, хрустального симулякра.
Конан вскочил на ноги и выбросил руку с кинжалом вверх. Сталь разорвала стяжку между двумя роговыми сегментами на драконьем брюхе.
Клинок ушел в плоть Фафнира на всю длину лезвия. Затем туда же, в живые недра, сочащиеся пока еще не кровью, но какой‑то мучнистой клейковиной, погрузилась и рукоять кинжала вместе с кистью Конана.
Фафнир заголосил. Причитания дракона были жалобны и неразборчивы. Глаза его дважды мигнули и погасли.
Конану почудилось, что утроба Фафнира сейчас засосет его целиком. Он вскрикнул от испуга и отдернул руку. Кинжал полностью остался в ране.
Киммериец пулей вылетел из‑под дракона.
Зигфрид, который стоял под левым крылом Фафнира, получил размашистый шлепок по уху. Он все еще ничего не понимал.
Неожиданно Фафнир затих и рухнул на правый бок. Захрустело сломанное крыло.
Тотчас же с громким хлопком кинжал выскочил из раны. Его рукоять больно стукнула Зигфрида по ребрам.
– Конан, вы…
Зигфрид не окончил. В грудь королевича уперлась тугая струя драконьей крови. Перед глазами Зигфрида зачастили спицы алого колеса.
Королевич на несколько мгновений провалился в обморок. Его тело сползло по стене на пол. Туша дракона дважды вздрогнула. Кажущаяся неиссякаемой кровавая струя окатила Зигфрида с макушки до пят.
Как только чудодейственные гемоглобины оросили темя королевича, Зигфрид глубоко вздохнул, с сипением втягивая повлажневший воздух, и очнулся.
Одновременно с Зигфридом очнулся и Фафнир.
– Рррр‑ца, ырг‑ррррца, – сказал дракон и, скрежеща распяленными когтями, поднялся на все четыре лапы.
Пока Фафнир умирал, а Зигфрид принимал кровавый душ, Конан только и успел, что возблагодарить Митру – на скорую руку. Теперь же выходило, что благодарности были преждевременными, Митра ему не помощник, и единственный союзник Киммерийца – его верный кинжал. Где же он?!
От омовения в драконьей крови у Зигфрида сразу же раззуделась кожа. Но главное – что‑то произошло с его зрением. На месте выхода из пещеры он видел теперь яркую звезду, на месте Конана – светящуюся гнилушку. Фафнир представлялся продолговатым окошком, за которым серебрится ночное море. По морю, по лунной дорожке, плыла лодка. В ней лежал человек. На корме сидел некто в черном балахоне. В руках незнакомец держал неправдоподобно тощее весло.
Зигфрид закричал. От его крика некто в черном балахоне обернулся. Белые зубы, обнаженные десны, вечная улыбка костяка. Весло вышло из воды целиком, и Зигфрид увидел, что это не весло, а коса. Пассажир, путешествующий в лодке лежа, был Конаном. Кормщик – Смертью.
Комит небесного воинства Иисус и его пресвятые центенарии, спасайте! Отведите сатанинские мороки!
Зигфрид вскочил и бросился наутек. Налетел на стену – вещественная геометрия коридора не совпадала с параллельной , на которой сфокусировалось зрение Зигфрида под воздействием крови Фафнира.
Шарахнувшись в сторону, он пробежал вперед еще тридцать шагов и налетел на противоположную стену.
Проклятие!
Но выход был уже близко. Укрепившись духом, Зигфрид отважно нырнул в недра ослепительной звезды – и, не опалив даже кончиков волос, вынырнул уже по ту сторону параллельного зрения, встреченный объятиями вечерней сырости и мокрой травы.
В пещере рычал и бесновался Фафнир – воплощенная ненависть к роду человеческому.
Зигфриду почудилось, что дракон мчится за ним по пятам. Смерть от когтистой лапы раненого Фафнира была бы справедлива. Королевич признавал это. Тот, кто привел под видом друга убийцу, заслуживает и смерти, и посмертного проклятия.
Но жажда жизни выше справедливости, моральные категории чужды телу.
Тело Зигфрида, вместо того чтобы ожидать заслуженного возмездия, выпрямилось перед вставленным в скважину ключом. Руки Зигфрида схватились за футовый рычаг и повернули ключ: раз, другой, тре… тре…
Кровь Фафнира стекала по ногам королевича и, орошая траву, превращала ее в ломкие кристаллы золотистого шпата.
Вода из второго резервуара хлынула на лопасти приводного колеса. Дверь закрывалась.

* * *

Конан, неукротимый варвар из Киммерии, едва не оглох от драконьих завываний. Но самообладания в отличие от Зигфрида не потерял.
Когда Зигфрид побежал к выходу, а Фафнир, кукольно переставляя одеревеневшие ноги, наоборот – попятился в глубь пещеры, – Конан отыскал и подобрал свой кинжал. После возвращения из драконьего нутра сталь приобрела невиданный вишнево‑красный цвет, слоновая кость рукояти окрасилась лимонной желтизной.
Левая ладонь, оставшаяся без мизинца, болела нестерпимо. Обрубок кровоточил.
Конан вырвал из своего ожерелья разом три головки убой‑мака и поспешно разжевал их. Обезболивающее действие офирского зелья сказалось почти сразу: онемели и руки, и ноги, и челюсть, и язык. Позвоночник словно заиндевел. Впрочем, конечности по‑прежнему слушались Конана, а это было главным.
Киммериец отвернулся, зажмурился и, процедив сквозь сжатые губы заклинание, открыл перстень Эфирного Паука. С тихим гудением из полости в перстне, которая скрывалась под массивным рубином, выбрался дух по имени Эфирный Паук.
Он молниеносно принялся за работу и через несколько мгновений соткал из воздуха образ Конана – ни в чем от Киммерийца не отличимый. Рядом с Конаном теперь стоял, пошатываясь как пьяный, второй Конан.
Природа Эфирного Паука была такова, что он быстро растворялся в воздухе, если только его не защищала теллурическая магия рубина. А потому дух почел за лучшее пару раз глотнуть праны из уст своего хозяина и сразу же скрыться в перстне.
Конан надавил на рубин, и тот со щелчком вернулся на место.
После этого Киммериец открыл глаза. Смотреть на Эфирного Паука в процессе работы хозяину возбранялось категорически. В противном случае Паук перехватил бы взгляд, внедрился в зеницу ока и поселился бы у Киммерийца в черепной коробке. Перспектива безрадостная – особенно если учитывать несносную болтливость духа.
Фафнир, движимый чем угодно, но только не жизненной силой, прекратил пятиться. Он во все глаза смотрел на Конана. Варвар, похоже, впал в столбняк. Руки его были опущены, голова склонилась набок.
Фафнир, в сознании которого уже тикали секунды последнего отсчета, с сомнением разглядывал фальшивого Конана. С тем, что из его крылатого тела ушла почти вся жизнь, а теперь уйдет и движение , дракон уже свыкся. Фафнира заботил лишь один вопрос: покарать Киммерийца за его вероломство немедленной смертью или вверить жизнь варвара неумолимой Судьбе?
А настоящий Конан готовился к последней схватке. Затаившись за хрустальным симулякром Фафнира, он выжидал, пока дракон атакует его, Конана, воздушное подобие. При этом, по его расчетам, тварь должна была приблизиться настолько, чтобы стал возможным последний, решающий удар кинжала – в глаз.
Если лукавый евнух Лоламба был прав и глаз дракона тверже стали – попытка не увенчается успехом, и челюсти живучего исчадия Ангра‑Манью, сомкнувшись на черепе Конана, выдавят мозг из ноздрей и глазниц. Но если Лоламба заблуждался… о, тогда он, Киммериец, дарует людям свободу от гнета пернатого тирана!
Фафнир прыгнул вперед.
Сотканный из воздуха фальшивый Конан разлетелся в клочья. Невесомые, разноцветные – они закружились в воздухе, возмущенном драконьими лапами.
Морда Фафнира проступила из этой цветастой круговерти в двух саженях от Конана. С боевым кличем офирской верблюжьей гвардии Киммериец бросился на дракона.
В посрамление Лоламбы острие кинжала с легкостью проткнуло роговицу твари. Глаз дракона взорвался изнутри: это выплеснулся наружу жизненный жар третьего внутрителесного кокона, соединявшего мозг Фафнира с его угасающим сознанием.
Поток сияющих частиц на несколько мгновений расцветил волосы варвара, полыхнул у него на щеках, затуманил взор.
– Я прощаю тебя. Но помни: сделка совершилась, – пробормотал Фафнир, опускаясь на брюхо и накрывая голову крылом – точь‑в‑точь как его хрустальный симулякр.
Дракон затих. Сразу вслед за тем в воздухе погасли последние искорки его разбитого глаза, и в обители Фафнира засияла слепым светом абсолютная тьма.
Поначалу Конан пренебрег этим обстоятельством.
Как и раньше случалось с варваром после победы над достойным противником, он ощутил, что кровь вспенилась в нем океанским прибоем, а в ушах заревели всепобеждающие фанфары жизнелюбия.
– Ты – отродье Отца Всех Лжей! И сам ты производил одну только ложь!
Конан обращался к духу Фафнира, который, по его мнению, сейчас топтался где‑то поблизости.
– Не боюсь тебя, не боюсь твоих прорицаний! – спесиво резюмировал Киммериец и плюнул в темноту.
Затем Конан спел Песню Удачи и сплясал Танец Победы.
Конану подпевал целый хор его эхорожденных двойников.
А вот танцевать в темноте было несподручно. Трижды больно ударившись о стены и симулякр, Конан наконец соизволил обратить внимание на отсутствие Зигфрида и темнотищу.
– Эгей! Эге‑гей, королевич! Выкручивай портки и скачи сюда! Я освободил ваше королевство от кровопийцы! Вы теперь свободные люди! Сво‑бод‑ны‑ы‑е‑е‑е!
Конан прислушался. Отвечало только эхо.
«Какой нежный», – проворчал варвар. Он все еще верил, что королевич где‑то поблизости. Может, в обмороке?
Но куда пропал свет? Конан на ощупь добрался до выхода из пещеры и удостоверился, что дверь заперта. Ни один луч солнца или луны, светляка, болотного огонька, звезды или кометы не проникал внутрь, не воспламенял самоцветов на стенах.
– Эй, кто бы ты ни был, кому бы ни служил, ты, Нергалов потрох, знай: Конан Киммериец доберется до тебя! По земле или под землей, птицей или змеей – доберется и порвет голыми руками! Лучше открывай дверь, пока я не вышел из себя! Я сегодня в добром расположении духа – так и быть, пощажу недоумка!
Из‑за двери донесся десятикратно ослабленный стальной толщей комариный крик королевича:
– Король Конан, не в моих силах открыть эту дверь. Теперь нам придется ждать пять дней и пять ночей, пока вода не заполнит открывающий резервуар. А сейчас – молчите. Вы совершили ужасное преступление. Я не хочу с вами разговаривать.
– Зигфрид, не глупи! Что значит – не в твоих силах?! Ты ее уже один раз открыл и один раз закрыл!.. Трудно открыть еще раз?! Я освободил вас от дракона, а ты!..
Но королевич больше не отозвался.

Всю первую ночь, проведенную под железной дверью, Зигфрид терзался муками совести.
В самом деле: вначале он убил славного Фафнира – не своими руками, руками Конана. А теперь убивает Конана, заточив его в пещере Фафнира. И опять как бы  не своими руками, не своей волей: ведь дверь была заперта силою воды, он же, Зигфрид, был в тот миг уверен, что Конан мертв, а раненый Фафнир намерен оторвать ему, королевичу, голову.
Было и еще одно важное обстоятельство, которое не давало Зигфриду покоя. За смерть Фафнира требовалось заплатить виру. Ее должны получить родичи дракона – в противном случае они, или их духи, или дух Фафнира сживут Конана со свету, да и на том  свете спуску Киммерийцу не дадут.
Даже если эту проблему рассматривать через призму сугубо христианского разумения (а Зигфрид признавал, конечно, великую силу за комитом Иисусом, то есть самого себя считал убежденным христианином), все равно Фафнир рисовался тварью невинно убиенной, жертвой предательского удара, а Конан – Иудой и Иродом.
В такой ситуации следовало обратиться за консультацией к епископу. Но епископов‑то как раз на Гнитайхеде и не было! Не было церквей и монахов, языческих базилик и храмов Юпитера, не было ни одного жреца Изиды, ни одного захудалого друида!
Выходило, что проступки Зигфрида не только губительны для жизней Киммерийца и Фафнира, но еще и небезопасны для посмертной судьбы короля Конана. Король по неразумию своему убил существо, которое убивать не следовало ни в коем случае. И теперь, будучи лишен возможности сразу же очиститься от скверны убийства, вынужден торчать взаперти, наедине со своими грехами и жертвой этих грехов.
Дуролома Конана королевичу было немного жаль. Ровно настолько, чтобы считать своим долгом прождать под дверью пещеры эти проклятые пять дней и повернуть ключ, освобождая силу накопленной воды и вместе с ней освобождая буйного варвара.
После этого Конану придется выбирать из двух зол: остаться на Гнитайхеде вечным изгнанником или предстать перед королевским судом. Если, разумеется, суд Божий не свершится раньше земного – ведь Конан посягнул не только на законы гостеприимства, но и на великий небесный план Конца Мира, в котором Фафниру была отведена важнейшая роль…
Странно. Конан вроде бы намекал на свою причастность к этому тайному знанию. Неужели его безумие зашло столь далеко?
Зигфриду не спалось. Он замерз. На священном ясене усердно скрипели жуки‑усачи. За железной дверью храпел Киммериец.

* * *

– «Свет невечерний»! «Истина»! – передразнил Зигфрида Киммериец. – Какой «истины» можно ожидать от порождения Ангра‑Манью, под началом которого, среди прочих проклятых дэвов, ходит сама Друдж, Мировая Ложь?
– Мы так не считаем.
– Упертый ты, как баран. Ладно, зачем я пришел к Фафниру, ты теперь знаешь. О чем же говорил с драконом ты?
– Вам это действительно интересно?
– Клянусь дубинкой Сраоши, лучше болтать с тобой, чем сходить с ума от голода и жажды!
– Может быть, еще раз попробуете разрушить дверь? Пустите в ход какой‑нибудь из ваших магических талисманов? Вы, кажется, пока еще не испытывали на двери чудесных свойств слюны Фафнира?
– Не торопи дохлого ослика, ему отдых нужен, – отшутился Конан типично офирской шуткой. – Ты мне пока рассказывай, а я с мыслями соберусь.
– Хорошо. Я, как и вы, беседовал с одним из симулякров. Тот симулякр изображал нечто вроде контура дерева, выложенного из шариков белой глины. Дракон уверял меня, что этот симулякр называется «Фафнир без кожи».
– Безумное существо! Правильно я его железом пощекотал…
– Едва ли безумец сможет говорить последовательно и связно, – перебил Зигфрид варвара. – Мне легче поверить, что дракону было открыто потаенное. Интериорное, понимаете? И свои симулякры Фафнир строил в соответствии с этим знанием.
– Где ты таких слов набрался? – удивился Конан. – «Интериорное»… Этот твой «свет невечерний»… Пока мы сюда добирались, ты говорил, как нормальный человек!
– «Интериорное» значит на латыни «внутреннее». Ничего особенного.
– Ничего так ничего, – уныло согласился Конан. – Так что же этот «Фафнир без кожи» тебе наплел?
– Я хотел знать свое будущее. Точнее сказать, я шел сюда, чтобы узнать – какое именно будущее я могу для себя избрать.
– Спросил бы у меня. Это совсем простой вопрос. Для ответа на него не нужны лживые драконы.
– Вот как?
– Разумеется. У человека нет будущего, а потому знать попросту нечего. И у всего мира нет предначертанного будущего. И хотя среди служителей Ахура‑Мазды в последнее время распространились еретические толки о неизбежности победы над Ангра‑Манью, я считаю их пустым звоном. Я был бы рад им верить, да только котелок у меня еще варит. Думать головой надо, а не задницей! Думать! Ничто не предначертано, королевич!
Обычно Конан не говорил, а цедил сквозь зубы – с явным чувством своего духовного превосходства, с иронией или издевкой. Но тема мирового будущего воспламенила варвара. Недра железной двери нет‑нет, да и отзывались словам Конана одобрительным гудением.
«А смерть? Смерть разве не предначертана каждому из нас?» – хотел спросить Зигфрид. Но сразу же отказался от этой затеи. Вопрос был чересчур грустен. Особенно в свете вчерашней гибели бессмертного  дракона Фафнира.
– Я принимаю вашу точку зрения, – соблюдая политес, согласился королевич. – Но мы, батавы, так говорим . Хальвданы, саксы и франки тоже. У нас принято говорить о будущем так, как путники говорят о дальних странах. Мы считаем, что будущее можно выведать так же, как дорогу в Гиперборею. Вас ведь не удивляет, что купец, отправляясь за три моря, хочет вызнать побольше о дальних горах и озерах, лесах и племенах, трактах и крепостцах? Даже если поездка в итоге и не состоится?
– Нет. Это меня не удивляет.
– Ну вот. Считайте, что я спросил у Фафнира, какие дороги чужбины для меня удобней прочих. Это традиция нашей семьи. Так же поступил мой старший брат Атаульф. До него – мой отец Зигмунд и мой дядя Рогнар. И другие наши родичи. Я хотел знать, в какую сторону мне можно направляться, а в какую лучше даже не смотреть.
– Так бы сразу и сказал, что хочешь узнать свое назначение. А то «будущее», «будущее»… Все‑таки чувствуется, что мы с тобой рождены в разных краях. И языки у нас разные.
– Назначение – у неодушевленных орудий. У плуга или седла. А у человека – предназначение или призвание.
– Вот и договорились. Бьюсь об заклад, что быть королем – не твое призвание. Так Фафнир сказал?
– Та‑ак… Откуда вы знаете?!
– Твой старший брат Атаульф убьет тебя, стоит ему заподозрить у тебя подобные претензии. Это совершенно ясно. Я такого навидался – страшно сказать! Вовсе не нужно быть драконом, чтобы судить о твоем призвании.
– Если так, скажите, пожалуйста, что же предложил мне дракон?
– Дай‑ка подумать… Ты можешь быть воином. Это очевидно. Очевидно также, что воин из тебя выйдет неважный. Далее – можешь пойти в жрецы Спасителя. В епископы, правильно? В епископы ты сгодишься уж точно. «Свет невечерний», «открытое – сокрытое»… Складно поешь! Больше вариантов для королевича я не вижу. В сапожники или евнухи ты вряд ли захочешь. Не‑ет, постой‑ка. Есть третий путь! Можешь стать судьей. Как Сраоша в войске Ахура‑Мазды. Будешь ходить с дубинкой и молотить по головам мздоимцев и лиходеев.
– А вот и неверно. Ни о каком епископстве речь не шла! Фафнир говорил о том, что я могу стать Ловцом Стихий, то есть магом.
– Разница как между мулом и онагром, – безучастно отозвался Конан. – И даже меньше. Могу сообщить тебе, что в тех землях, где исповедуют истинное учение Заратуштры, служителей Ахура‑Мазды и Спасителя как раз и называют магами. Так что ты, сам того не ведая, не перечишь мне, а лишь подтверждаешь мною сказанное.
Зигфрид совсем приуныл. Может, и впрямь не было у Фафнира особого знания?
Но тут же укорил себя за святотатственную мысль. Как это не было?! Что значит не было?! Ведь самое главное – не что, а как!  Фафнир не только открыл перед ним определенные перспективы, но и дал точные наставления, как именно достичь желанных целей.
– Хорошо же… Пусть разницы нет… – Голос Зигфрида срывался, но он изо всех сил стремился сохранить самоконтроль и старательно строил фразы. – Если вы, король Конан, притязаете на драконову мудрость… Скажите, что еще предложил мне Фафнир? Что?
В ответ Конан не по‑человечьи заворчал. Или заурчал? Или забулькал? Зигфрид решил, что это у варвара от голодухи и недостатка воспитания.
– Вот что я тебе скажу, королевич, – спустя минуту отозвался Киммериец севшим голосом. – Можешь ты стать Ловцом Памяти. Нету в вашем языке лучшего названия, не скажешь попросту «воин», или «маг», или «судья». В самом деле: король – Ловец Власти, воин – Ловец Отваги. Маг – Ловец Стихий, судья – Ловец Справедливости…
С каждым новым словом Конана сердце королевича опускалось на три сажени. Теперь оно билось где‑то далеко под землей. Колени Зигфрида ходили ходуном, его лицо стало мраморным.
Киммериец повторял сказанное Фафниром слово в слово.
– …А Ловец Памяти может быть кем угодно. Скальдом, воином, ярлом, берсеркером, магом. Он может быть даже золотарем. Но когда‑то Ловец Памяти подожжет один‑единственный храм или будет распят на косом кресте. Он напишет «Метаморфозы» или сосчитает небесные сферы. Войдя в мир, Ловец Памяти останется в нем навсегда. Как луна и звезды. Смерть его неизбежна, но память о нем нетленна. Потому и называется он Ловцом Памяти…
– Король Конан, замолчите! – сорвался Зигфрид, зажимая голову в тиски ладоней.
Но Конан будто только и ждал умоляющего вопля королевича. Он расхохотался и продолжил:
– А еще расскажу тебе о путях, которыми ты пойдешь, совершив свой выбор! Чтобы стать Ловцом Отваги – отправляйся прямиком ко двору базилевса ромеев и отыщи там аколуфа Никифора, которого после несчастливой встречи с готской стрелой прозвали Монофтальмосом, сиречь Одноглазым. Нанимайся на службу в его галатскую тагму, будь послушен во всем – и через пять лет выйдет из тебя отчаянный воин. А через пятнадцать сам станешь аколуфом и, воюя с персами, дойдешь до Евфрата. Но помни: домой ты уже не вернешься…
Поскольку Конан не обращал на протестующие вопли Зигфрида ни малейшего внимания, королевич прислонился к двери и замолчал. Прагматика взяла верх над священным ужасом – Зигфрид заключил, что выслушать напутствия Фафнира повторно будет небесполезно.
– Чтобы стать Ловцом Справедливости, иди в Сирмий, ко двору царя гуннов Атли. Галлоримляне брешут о нем, как псы: он‑де людоед, дикарь, животное. Правда же их слов лишь там, где называют они Атли Бичом Божиим. Но в том и справедливость. Риторов и легистов Галлии забрал Атли силой. Академики Греции и гностики Азии идут к Атли своей волей, ценя его просвещенное правосудие и стоическую умеренность. Великолепие гуннского двора прирастает лучшими умами рассветной стороны. Найдешь в Сирмии неоплатоника Валентиниана. Сможешь с ним объясниться и будешь учить справедливость по Кун Цзы и Катону. Станешь судьей над гуннами и федератами, поедешь в Равенну и Константинополь. Но домой ты уже не вернешься…
Прославленная своей необратимостью река бытия словно бы повернула вспять. Зигфрид со всей определенностью вошел повторно в те самые воды, из которых вчера уже вышел.
А воды эти тем временем повествовали:
– Чтобы стать Ловцом Стихий, иди в Нибелунгенланд. Если дойдешь – считай себя везучим. В Нибелунгенланде найди Рюдеберг, на Рюдеберге разыщи Нифльзее. Если отыщешь – считай себя счастливым. По Нифльзее плавает круглый корабль, обшитый кожей линдвурмов. Кораблем правит карлик Альбрих. Если он оставит тебя в живых – считай себя избранным. Скажешь Альбриху, что Фафнир ему кланяется. Карлик возьмет тебя в ученики. Через пять лет станешь фюрером над всеми тварями и духами Нифльзее. Через пятнадцать лет ты превзойдешь свою природу и сделаешься Ловцом Стихий. К людям ты уже не вернешься.
Нифльзее, Озеро Мрака, вдруг представилось Зигфриду столь зримо, будто на его берегах он родился и вырос.
Вопреки названию этого черноводного горного ока воздух над Нифльзее был прозрачен, как пасхальные мысли. Пара огромных рыбин играла совсем близко от береговых валунов. Рыбьи игры подсказывали, что Нифльзее – озеро глубокое, с дном ямистым и коварным.
Хотелось есть, но вот лезть из‑за этого в воду Зигфриду не хотелось совсем – застудишь брюхо, намочишь перья. Поэтому, хлопнув крыльями и капризно оттолкнув от себя землю всеми четырьмя лапами, он взмыл в воздух, намереваясь перехватить рыбу‑игрунью над самой водой, когда та, осуществляя собственное скромное стремление к полету, преодолеет границу двух стихий и…
Чужие воспоминания, воспоминания Фафнира, вошедшие в плоть Зигфрида вместе с драконьей кровью, отступили.
– Какая же я дубина! – воскликнул он.
Королевич вдруг понял. Понял, что же случилось на самом деле этим утром, пока он умывался в ручье и завтракал ломтиками медвежатины, деликатно удалившись от входа в пещеру, чтобы не смущать голодного Киммерийца своим чавканьем.
Стал бы король Конан смущаться, как же! Да он сам мог смутить кого угодно!
Ни грана сомнений не осталось у Зигфрида: этот мосластый каннибал вырезал у Фафнира сердце и закатил пир горой!
А ведь королевич его предупреждал. Заклинал. Умолял потерпеть пять каких‑то несчастных дней без пищи и воды. В этом нет совершенно ничего страшного – и друид, и дисциплинированный монах сказали бы, что полный пятидневный пост не вреден, а полезен, и даже очень. Он поспособствовал бы духовному, да и телесному преображению варвара. Но не‑ет…
Вот и ключик к пугающей загадке. Знание Конана – заемное, почерпнутое из сердца Фафнира. А все пророчества его – суть пророчества Фафнира.
Он причастился драконьими плотью и кровью и со всей неизбежностью станет драконом. Живым или мертвым, просветленным или безумным – драконом, не человеком.
Через одну‑две трапезы Конан начнет понимать язык деревьев и птиц. Ему откроются тайны Творения и Конца Мира. Но если природа дракона была этому знанию созвучна и, более того, сама являлась его неотъемлемой частью, то природа человека такой полноты заповедных сведений не выдержит.
И что же случится тогда? Конец Конана – вот что.
Знание о том, что ждет варвара, пришло к Зигфриду вместе с кровью Фафнира, в которой он вчера омылся против своей воли. Но королевич отделался гомеопатическими дозами драконовости , а Конан хлебнул этого сомнительного эликсира от души.
Удивительно, как еще Конан жив остался.
Или не остался? Вдруг по ту сторону двери уже обдирает с себя остатки лопнувших шароваров некий новоявленный монстр, дракон‑антропоген?
– Король, как вас теперь правильнее называть? Человек Конан или дракон Конан? А может, король Фафнир?
– Провались ты к дэвам, королевич, – безнадежным, похмельным голосом отозвался Киммериец. – Я – это я.
– Так о чем мы с вами говорили, король Конан?
– То есть как это о чем? Ты что – уже забыл?
– Не серчайте. Я лишь хочу проверить, внимательно ли вы меня слушали. Мне почудилось, что вы задремали.
– Каков наглец. Думаешь, если я до тебя не могу добраться, так можно выказывать недоверие старшему. И какому старшему! Конану из Киммерии!
– Я могу сейчас встать и пойти прочь. И тогда ни через пять, ни даже через пятьсот пять дней никто эту дверь не откроет. Помните: ключ с моей  стороны.
– Долбодятел, – процедил Конан еле слышно.
Зигфрид молча ждал более содержательного ответа. И варвара он все‑таки переупрямил.
– Знай же, отрок: я слушал тебя более чем внимательно. Ты рассказывал мне со слов Фафнира о Ловцах. Куда тебе нужно направиться и что сделать, чтобы твои назначения сбылись.
– Это я вам рассказывал? – переспросил Зигфрид, нажимая на «я».
– Ты. Ты! Ты, чтоб мне сдохнуть!
Вот так‑то. Трансмутация личности Конана шла полным ходом. И проходила она в высшей степени любопытно. Устойчивую связь с человеческой действительностью варвар стремительно терял. Но вторая, драконья, природа, овладевающая его сознанием, пока не открывала варвару своего присутствия, прикидываясь до времени чем‑то внешним, далеким и безопасным.

На третий день началось самое интересное.
Конану, варвару из Киммерии, открылись тайны Творения и Конца Мира. Каковые он поспешил поведать Зигфриду в ходе очередного полуденного транса, в который он входил на этот раз особенно долго, помогая себе грозным рычанием и даже клекотом.
Зигфрида постигло разочарование. Эти  тайны ему в общих чертах уже были известны, поскольку совпадали с воззрениями хальвданов. Народ хальвданов считался наиболее осведомленным в таких тонких материях по причине давней дружбы со все тем же Фафниром – ныне покойным.
Разумеется, варвар, выйдя из транса, счел рассказанное им от лица Фафнира некоей не заслуживающей доверия чепухой, услышанной от нечестивого фантазера Зигфрида.
– Говорил я себе: Конан, не ищи славы на склоне лет. Много ты злого погубил, а значит, вдоволь уже добрых дел переделал. Нет, понесли меня дэвы на Край Земли. И здесь, среди грязи и убожества, пал я ниже низкого. Превратился в мальчишку, которого… – Конан саркастически хмыкнул и выдержал паузу, – которого учит тайнам мироздания богоравный, мудрый, как большая желтоухая собака, философ Зигфрид!..
На Гнитайхеде Зигфрид улыбнулся дважды. Этот раз был вторым.
Зигфрида тронула не шаблонная ирония Киммерийца, нет. Но ультимативный идиотизм ситуации: варвар, драконоубийца и драконоед, пропитавшийся до самых корней волос Фафнировым знанием и сам же этим знанием фонтанирующий, отделен глухой стеной от второй, драконьей половины своей новой личности и, более того, подвергает ее, вторую половину, диалектическому остракизму.
– …Скажите, пожалуйста, учитель Зигфрид, – паясничал Конан, – если все сказанное вами правда, как же свершится ваш Рагнарек теперь, без Фафнира? Ведь вы сами сказали, что вместе с Ангра‑Манью, который зовется у вас Локи, должны выступить против светлых богов дракон Фафнир и волк Фенрир?
– В том‑то все и дело. – Королевич не видел более оснований скрывать от Киммерийца сакральной сути совершенного варваром преступления. – Ваше бесцеремонное вмешательство нарушило установленный от века и тщательно оберегаемый нашими народами порядок вещей. Раньше Конец Мира был известен. Каждый знал, как и что случится. В великой битве погибнут и боги, и их присные, жители Асгарда и Утгарда. Но это ведь будет не гибель ради гибели, а начало обновления!
– Но откуда у вас такая уверенность в полной гибели богов? – спросил варвар рассудительно. – А если сыщутся победители? Если этими победителями станут волки и драконы?
Контраргументов у Зигфрида не сыскалось. И правда, как разжиться гарантиями в таком щепетильном деле?
Откуда‑откуда…
От Фафнира. Но Фафнир‑то, если вдуматься, был лицом заинтересованным!
– Вот подумай, надутый лягушонок, кому были выгодны такие басни? Людям или Фафниру? Если Фафнир должен был выступать в битве последних дней против светлых богов Асгарда, зачем твои родичи его оберегали?
– Чтобы сохранить симметрию. Фафнир был бы сражен рукой Бальдра, сына Одина. Но теперь Бальдр найдет другого врага. Воинство Одина получило перевес, и кто‑то в нем может выжить. А без полной гибели богов не будет обновления, – отчеканил Зигфрид.
– По‑моему, все проще. Думаю, твои родичи – просто гебры , неверные. А Фафнир был ба‑альшим хитрецом. Что, впрочем, не уберегло его от моей доблести. Так радуйся же – в моем лице ты встретил героя, в котором сочетаются сила и благомыслие. Фафнировы лжеучения забудь. Они тебе больше не понадобятся.
В тот час Зигфрид впервые посмотрел на ситуацию чужими глазами и впал в нерешительность, можно сказать, лишился интеллектуальной девственности. А вдруг Киммериец прав?

На четвертый день речь зашла о силах, движущих мирозданием. Киммериец трещал без умолку.
Зигфрид понимал немногое. Увлекшись, Конан часто сбивался на язык небеснорожденных драконов. В пещере то и дело раздавались необъяснимые звуки. Не то лопались исполинские грибы‑дождевики, не то ухал тысячеголосый совиный сброд.
Поскольку язык небеснорожденных драконов насыщен магическими созвучиями вдесятеро по сравнению с языком Адама и Евы, творилось черт знает что.
Стрельнули ростками, зацвели и увяли, не завязав ягод, останки сухого ежевичника, который Зигфрид почти под корень извел на растопку костров.
Трава на поляне росла скорее отдельными пучками, нежели хрестоматийным «сплошным ковром». И вот некоторые из этих пучков одним махом скрутились в тугие колтуны, дико вывернулись и вросли в землю верхушками – да так, что шевелящиеся корни оказались наверху.
Зигфрид убрался подальше – не хватало еще, попав под волну магических вибраций, обнаружить себя закрученным в бараний рог и воткнутым в землю, как морковка.
Но Конан уже сменил регистр стихий. Несколько каменных зубьев пробились сквозь траву на два локтя. Потом втянулись обратно, оставив после себя круговые выбросы коричневого глинозема.
Варвар даже не фонтанировал – он извергался, как молоденький исландский вулкан. Его речь уже далеко ушла по пути превращения в Слово: созидательное, разрушительное, а то и непознаваемое в своих целях, как искусство ради искусства.
К счастью для Зигфрида, да и для всего Гнитайхеда, воля Конана, способная придать Слову целенаправленность и, следовательно, настоящую силу, в этом макабре участия не принимала. А тело  Конана – неустранимая переменная всех уравнений с участием человеческого существа, – тело хотело лишь вырваться прочь из просмоленного тьмой, запечатанного железом драконьего склепа.
С двери начала осыпаться ржавая пыль. Зигфрид поначалу не придал этому значения. Но когда толстый ломоть воздуха перед входом стал непроницаемо рыжим, королевич струхнул. Потому что такого толстого слоя ржавчины на двери, конечно же, быть не могло.
А когда рыжий туман поредел и Зигфрид снова увидел железную плиту, Конан уже замолчал.
Но это не удивило королевича. Он был поглощен изучением поверхности плиты.
Моментальное впечатление – будто смотришь сверху на отлитые из железа холмы и горы Гнитайхеда. Затем Зигфрид пригляделся и понял, что очертания новоявленного барельефа не сообразны ни Гнитайхеду, ни какому‑либо другому ландшафту. Таких гор и холмов в принципе не бывает.
На поляне было совсем‑совсем тихо. Королевич повременил еще немного, опасаясь рецидивов магического монолога Конана.
Но он уже догадывался, что рецидивов не случится. Зигфрид подошел к двери и остановился в пяти шагах.
Постоял. Подошел еще на четыре шага. Понял, что ближе подходить не стоило. Вернулся обратно.
Вот так. Оптимальное расстояние было подобрано.
Если бы железо двери размякло до состояния нагретого воска, если бы Конан бросился на дверь, как бодливый баран, и смог грудью пробить его толщу, одновременно сам превращаясь в это колдовское «восковое железо», то… то можно было бы если не понять, то в общих чертах представить себе, как получился барельеф, перед которым оцепенел Зигфрид.
Над поверхностью двери горбатились колени, ладони и голова Конана. В дополнение к тому кое‑где выступали отдельные мелкие детали: складки рубахи, сегменты нашейного ожерелья, правое плечо и носок крючковатой туфли.
Ряд острых кромок и несколько серпообразных выемок в общую реконструкцию Конана не вписывались никак. То ли они были следами случайных возмущений, то ли обломками ребер – ведь магический шквал мог разорвать варвару грудную клетку.
Все эти детали в их целокупности и были первоначально приняты Зигфридом за горный пейзаж. Однако теперь верный гештальт был схвачен.
Варвар смотрел не прямо перед собой, а вниз, примерно в ту точку, где находились ступни Зигфрида. Соответственно, и голова его была наклонена вперед – так, что подбородок не образовывал самостоятельной детали, а почти полностью скрывался в толще железа.
Вот оно, разрешение всех диспутов. Вот он, решительный аргумент в пользу силы, а значит, и правды дракона. Слова Конана – чужие, заемные слова, истинным владельцем которых являлся Фафнир, – лишь едва‑едва задели стихии Гнитайхеда, но и этого воровского прикосновения хватило, чтобы уловить далекий отголосок предсмертной творческой воли дракона и породить искуснейший симулякр.
Воплощенная сила стихий рвалась из железа к свету. Зримая, весомая, вселяющая трепет. Отвлеченные категории, судьбы мира, справедливость, будущее, честная воинская игра были смяты в воображении Зигфрида этой силой, раздавлены, перемолоты в песок. Мысли о ловле чужой памяти и вовсе вызывали недоуменное «Гы?». Неужто Ловец Стихий не запомнится всем и каждому своим искусством, своей ошеломительной властью над водой и огнем, деревом и воздухом?
С детской простотой Зигфрид вдруг подумал, что, будь он Ловцом Стихий, в первую же ночь мог он вырвать проклятую дверь вместе с кусками скалы и спасти короля Конана из узилища прежде, чем тот принялся пожирать сердце дракона. Вот это был бы настоящий подвиг!
Помедлив, Зигфрид присел на корточки и заглянул в лицо короля Конана.
Он ожидал увидеть яростный оскал или, возможно, последнюю улыбку. Улыбку освобождения плоти из узилища пещеры, души – из узилища плоти.
Ее‑то он и увидел.

Стамбул – Харьков
2002 г.

От автора

«Второй подвиг Зигфрида», как и рассказ о Конане, написан в жанре исторической фэнтези. С тем уточнением, что «исторического» в нем много, а сугубо фэнтезийного (эльфов, гномов, драконов) почти нет. И снова в кадре – раннее Средневековье, разве что главным героем здесь является уже не Конан, а выросший и возмужавший Зигфрид, тот самый, что сопровождал Конана к дракону Фафниру. Как, вероятно, уже догадался внимательный читатель «Конана и Смерти», Зигфрид не только выслушал пророчество ясновидящего Фафнира, но и принялся воплощать это пророчество в жизнь, страстно желая покрыть свое имя неувядающей славой.
Действие рассказа происходит в европейском варварском королевстве бургундов, когда то еще находилось не на территории современной Бургундии, а несколько севернее. Еще свежа память о типично римских увеселениях – перед нами самый настоящий ипподром, мало чем уступающий тем, которые строились во времена Августа и Траяна, – но нравы и манеры наследников великого Рима радикально изменились… Впрочем, в «подвигах» европейские варвары разбирались не хуже римлян, ведь в конце концов именно они вышли из великого культурного противостояния победителями. Этот рассказ – моя дань старинной мечте написать исторический роман о нибелунгах и королевиче Зигфриде. Уверен, когда‑нибудь я ее непременно осуществлю.

Второй подвиг Зигфрида

Королевич Зигфрид, сын нидерландского короля Зигмунда и супруги его Зиглинды, был скорее магом, чем воином.
Пятнадцати лет от роду довелось ему присутствовать при гибели ученого дракона Фафнира. Позднейшая молва приписала юному королевичу славу победы над драконом, хотя действительным убийцей крылатого затворника был совсем другой человек.
Однако именно победа над драконом считается первым подвигом Зигфрида, ведь королевич действительно омылся в крови Фафнира. Это купание возымело волшебный эффект и наделило королевича некоторыми способностями, которые в германском мире обычно вызывают зависть и восхищение, а в христианском – желание подвергнуть их обладателя незамедлительному экзорцизму.
Волхв Альбрих учил Зигфрида семи свободным магическим искусствам, но непоседливый королевич покинул своего наставника до срока.
Он ушел в Вормс, столицу королевства бургундов. Зигфрид добивался руки Кримхильды, сестры короля Гунтера.
Чтобы завоевать Кримхильду, ему нужен был подвиг, нужна была слава. Воины добывают славу мечом. Но Бальмунг, меч Зигфрида, был выкован из молнии и отшлифован радугой для другой славы.
Победа над человеком, оборотнем, чудовищем королевича не устраивала. Вокруг Кримхильды увивалось множество женихов. Перещеголять их в кровожадности было и непросто, и противно. «Победить там, где победа невозможна», – так решил королевич.
О первом подвиге Зигфрида рассказано в другом месте.
А о втором рассказано здесь.

То была пора, когда сирени уже вылиняли, да и княжение шиповника в садах подходило к концу. Розаны нехотя уступали трон безродным узурпаторам‑люпинам, суходолы на радость жвачным румянились клевером.
Девушкам хотелось влюбиться, юношам – умереть за любовь. Или хотя бы побить кого‑нибудь.
Было утро. В заводях Рейна отходили ко сну проблудившие всю ночь русалки, поодаль нерестились караси и сазаны. Последние торопились поспеть до цвелой воды. Русалки же никуда не торопились, ибо знали: с вечерними сумерками бесня начнется по‑новой.
На холмах, что оберегали Вормс от северо‑восточных ветров, неохотно поспевала земляника, а на росистых выгонах продирали глаза оводы и слепни – впереди у каждого был долгий трудовой день на коровьей заднице.
Вставшие затемно косари задорно брили лоно матери‑природы, с недоверием поглядывая в небо: не собирается ли дождь? А потом азартно спорили, «запалит» жара хлеба или «не запалит». А также о том, какая из шести колесниц победит на сегодняшних бегах. Патриотические чаяния, как правило, торжествовали в этих спорах над матстатистикой и здравым смыслом.
В это время Вормс только еще спросонья потягивался. На вормсском же ипподроме вовсю кипела работа.
Лошадей готовили к бегам.
Ковали со своими подмастерьями осматривали подковы и смазывали маслом конские копыта. Конюхи старательно натирали мелом хвосты лошадей белой масти – чтобы те выглядели ослепительно белыми, а не как обычно. Поодаль помощники колесничих, птиц залетных и недешевых, заплетали гривы в косички – чтобы лошадиные шеи выглядели совсем уж скульптурно.
В это же время на опушке дубравы Зефир Нисский, единственный возница, не поленившийся встать до рассвета, делал утреннюю зарядку – складывался напополам, размахивал руками и скакал через веревочку.
Двое мальчишек лет семи, посланных за земляникой, исподтишка наблюдали за героем из кустов, усевшись на свои пустые пока лукошки. Их лица выражали нерешительность: уместно ли смеяться над чудными кривляньями Зефира или же по их поводу следует испытывать благоговение непосвященных? Но тут Зефир пошел отжиматься широким хватом, и мальчики со вздохом облегчения склонились ко второму.

Ипподром в Вормсе, конечно, уступал своим собратьям в Риме, Константинополе и Равенне. Как по количеству зрителей, так и по количеству беговых дорожек – их было всего шесть (тогда как равеннский ипподром мог запросто вместить пятнадцать упряжек в один забег). Зато он был оборудован стартовыми стойлами для упряжек с автоматическим веревочным затвором – по последнему слову техники.
Король Гунтер, еще не войдя в наследство, лично курировал сооружение ипподрома, ибо уже тогда почуял: никакой цивилизованной политики королевству не видать, пока не будет устроено цивилизованное развлечение для политиков.
И развлечение было устроено! Развлечение длиной в полный аттический стадий, шириной в пять седьмых стадия и высотой в тридцать футов могло бы выжать согласный вопль спортивного азарта из двадцати четырех тысяч зрителей, если бы только размещение почтенной публики отвечало римским стандартам.
Но германские стандарты имени инженер‑политика Гунтера не были пасынками городского, цивилизованного либерализма, нет.
Один цезарь, сто сенаторов, мириад плебеев? Ни‑ко‑гда.
Каждый из королей (а вормсский ипподром был рассчитан на дюжину королей!) требует жизненного пространства не меньшего, чем цезарь. Каждый его сопалатник, каждый дружинник – тоже. Разве кто‑то из этих достойнейших, славнейших людей может позволить себе сидеть ниже своих братьев по оружию?
А посольства? Что случится, если посадить константинопольского посланника ниже римского? Гуннского – ниже вандальского? Воистину случится непоправимое!
И еще: кто пройдет к своим местам первым? Положим, бургундский король – по праву хозяина. Но вот вторым? Вторым кто? Епископ Омега или посол Дельта? Конунг Верданди или ярл Сканди?
Поэтому с архитектурной точки зрения ипподром пришлось решать как улей диких ос, по принципу – сколько тварей, столько и гнездышек. Поверх зрительских трибун были сооружены просторные павильоны с деревянными креслами. Для каждого короля – свой павильон, для каждого сопалатника – свое кресло.
Под павильонами тянулись три яруса обшитых дубом сидений для людей знатных или полезных, но все‑таки отличающихся от персон высшей светской и духовной ценности, как серебро отличается от золота.
А еще ниже начинались ярусы плебейских каменных сидений‑ступенек.
Сюда сползались все, кому было не лень, – как правило, со своими дерюжками, подушечками или одеялами из шкур. Но если кто‑то заранее не позаботился о здоровье своей простаты, смотрители ипподрома, которых на римский манер громко и не совсем правильно именовали квесторами, выдавали бесхозяйственному пролетариату подушечки и волчьи шкуры напрокат.
Прокат подушечки стоил один фоллис, то есть меньше даже сестерция, то есть дешевле не придумаешь. Шкура тянула на целый сестерций.
Правда, требовался еще залог. А в залог строгие бургундские квесторы принимали отнюдь не что угодно. Охотно брали деньги, сестерциев десять–двенадцать, еще охотней – ножи или кожаную обувь. Но вот уже кольца и ожерелья подвергались пристрастному отбору – цветное стекло и вызолоченный биллон понимания не встречали.
Зигфриду, разумеется, не пришлось решать вопроса с подушечками. Король Гунтер милостиво пригласил гостя на почетные места прямо под бургундским павильоном – те самые, для знати второго разбора, обшитые полированными дубовыми досками.
Гизельхер запротестовал:
– А почему там? Мы можем посадить Зигфрида вместе с нами!
– Зигфрид – юноша хорошей крови. Но он не бургунд, – возразил Гунтер во всеуслышание. – Поэтому его пребывание в бургундском павильоне против правил. С другой стороны, Зигфрид просто гость, частное лицо. Будь он послом или королем – мы отвели бы ему персональный павильон. Вы нас понимаете, Зигфрид?
Вопрос не стоил выеденного яйца. Потому что рядом с Гунтером сидели Гизельхер, Ильдико, Кримхильда и мать‑королева с доверенными служанками, епископ вормсский с доверенными пресвитерами, а далее сопалатники, сопалатники, сопалатники… Свирепые рожи при полном воинском параде, из которого были исключены только вкрай неудобные чешуйчатые доспехи, замененные на короткие кольчуги.
В бургундском павильоне яблоку негде было упасть. Младшим дружинникам, которым из соображений грядущей карьеры тоже хотелось потереться возле короля, пришлось занять добавочные стоячие места за спинами старших.
«Ну и порядочки, – подумал Зигфрид, ощутив острый укол самолюбия при словах „будь он королем“. – Что ему, Гунтеру, проще? Так бы и сказал: нету места, мол. Так нет же, с ходу пускается исчислять ранжиры!»
– Я вас понимаю, король Гунтер. – Зигфрид приложил руку к груди и поклонился. – И ценю вашу мудрость, благодаря которой вы дальновидно не сослались на ограниченные возможности вашего павильона. Хотя это на первый взгляд было бы вполне достаточным основанием. Однако в этом случае спор с королевичем Гизельхером мог перекинуться на другой предмет. Не услать ли, например, пресвитера Германариха в качестве комментатора зрелищ в гуннскую ложу? Но, повторяю, благодаря вашей дальновидности основания для дискуссии исчезли.
Кримхильда навострила ушки и заволновалась.
Ответ Зигфрида ее восхитил. Однако его можно было признать хамским, а как поведет себя Гунтер, которому нахамил чужеземец, для нее было загадкой. Приезжие с Гунтером всегда держались либо подобострастно, либо отстраненно вежливо. «Благодарю вас, да» и «благодарю вас, нет» – история зарекомендовала эти формулы как оптимальные для общения между залетными гостями и Владыкой Рейна.
Поставленным вне закона саксам в бургундских землях сразу «делали орла», то есть вырывали сердце и выворачивали ребра наизнанку. Поэтому возможности встретиться с Гунтером и нахамить ему в лицо они были лишены. А серьезные переговоры – такие переговоры, на которых бьют кулаками по столу, швыряют в огонь пергаменты и клянутся своей кровью расквасить песьи хари отступников, – происходили при закрытых дверях. За которые, конечно, Кримхильду не пускали.
Да и ведет ли Гунтер такие переговоры? Кримхильде порою казалось: нет, не ведет. Потому как не способен.
Итак, прецедент был создан. Сгустились ли тучи над головой Зигфрида, или они только собрались сгуститься, или Кримхильде лишь примерещилась сама возможность перемены погоды, но она уже внутренне подобралась и вознамерилась каким‑нибудь – пусть неуклюжим, лишь бы действенным – маневром, который еще предстояло на ходу сымпровизировать, изменить положение к лучшему.
Кримхильда не успела вклиниться в разговор. Она только тихонько вздохнула, набирая воздуху для разгона, а Гунтер в свою очередь только‑только приоткрыл рот, как внизу заголосил квестор:
– Эй, парень, стой, куда?! Вернись сейчас же!
Зигфрид обернулся.
Вверх по ступенькам прохода бежал невысокий оборванец. На нем были ужасные браки  (при произношении на кельтский манер – «брюки»), то есть штаны самого грубого, подлинно варварского покроя. Обувью его босые пятки пренебрегали, а его рубахой можно было мыть полы. Грязнее от этого она бы не стала.
В зубах оборванец тащил волчью шкуру. Наверняка из тех, что выдавались напрокат, иначе зачем квестор, поудобней перехватив свою дубинку, бросился за парнем вверх по ступенькам?
Встопорщенная шерсть и замятая складка шкуры закрывали воришке пол‑лица. Зигфрид его не признал, но ему почудилось, что он уже встречал этого дикаря раньше.
Королевич мгновенно оказался в проходе, перепрыгнул одним махом через три ступени и загородил беглецу дорогу. При этом ножны вместе с увесистым Бальмунгом больно ударили его по икре и, отскочив от ступеней, очень неудачно впутались между ногами. Не будь телесное внимание Зигфрида вышколено Альбрихом, при следующем же шаге он потерял бы равновесие и покатился по ступеням, ломая себе руки‑ноги.
А так Зигфрид просто не сделал следующего шага. Да он был и не нужен: похититель волчьей шкуры влетел прямо в него.
Схватив его за локоть, королевич одновременно с этим отвел ножны в сторону, спустился на ступеньку ниже и выставил вперед свободную руку, охлаждая воинственный пыл квестора.
– Отойдите, господин! – строго сказал квестор. – Он пытался украсть наше имущество!
В ближайших рядах угрожающе зажужжали, выказывая квестору всемерную моральную поддержку.
– Я думаю, он просто пошутил, – великодушно предположил Зигфрид. – Вы не будете возражать, если я заплачу за шкуру?
Квестор был парень не промах. Соображал он быстро, и притом в пользу зримых экономических выгод, а не абстрактной юридической истины.
– Дв… три солида! Иначе считайте, что я не понял шутки.
– Три солида это, если не ошибаюсь, в шестьдесят раз больше, чем один сестерций.
– У этой  шкуры такая прокатная цена. И еще потребуется залог. Ваш меч.
В спину Зигфриду сейчас пялился весь бургундский павильон. В том числе и Кримхильда. Иначе королевич уже задался бы вопросом: а зачем, собственно, он спасает от взбучки малосимпатичного пройдоху? Все‑таки три солида были большими деньгами, а без Бальмунга, неотъемлемого атрибута его высокого происхождения, он будет чувствовать себя на людях как щеголиха без маникюра.
– Извольте.
Чтобы расплатиться и отстегнуть Бальмунг, Зигфрид отпустил локоть своего пленника. Он полагал, что после разрешения конфликта тот никуда не побежит, а, наоборот, начнет бурно выражать радость, целовать ему руки, а может, и буты. Тогда он повыкобенивается чуток, соберет сливки общественного внимания, а затем громко изречет: «Иди же и впредь не воруй!» Или нечто в таком духе.
Но сантименты дикарю были чужды.
Издав глухой вой сквозь волчью шкуру – а оплаченный золотом Зигфрида трофей он по‑прежнему держал в зубах, – бесноватый вприпрыжку полетел к бургундскому павильону.
Зигфрид, рассчитавшись с квестором и вручив ему Бальмунг, собрался нагнать дикаря и оттаскать за ухо, но жрец ипподромной законности придержал королевича за запястье.
– Отметочка, господин, – деловито пробормотал он, извлекая уголек из своего канцелярского короба.
– Какая еще отметочка?
– О залоге, разумеется. – Квестор обиженно‑удивленно вздернул брови.
– Я вас запомнил.
– Вы‑то запомнили. А вот я вас могу забыть. Как имя вашего меча?
– Бальмунг.
– Великолепно!
Уголек квестора щекотливо затанцевал по Зигфридовой ладони.
– Отметочку поберегите. До конца представления. – Квестор квазилюбезно улыбнулся, откланялся и, перебросив перевязь Бальмунга через плечо, потопал вниз.
«Забудешь ты меня, как же…»
Зигфрид воззрился на результаты бюрократических трудов формалиста. Кое‑как складываясь из черных ниточек сажи, зато распространяясь на весь хиромантический ландшафт, на его ладони рисовалось корявое и таинственное «meki balm».
Ломать голову над содержанием формулы королевичу было недосуг. Зигфрид поискал взглядом бесноватого. Но того и след простыл.
Деваться с верхотуры было некуда. Единственным местом, где можно было укрыться от глаз, представлялись недра бургундского павильона. И точно – оттуда выпорхнули первые ласточки скандала.
– Но зачем вы это сделали?! – раздавалось наверху. – Постеснялись бы людей!
Голос принадлежал, похоже, пресвитеру Германариху.
– Я давно вам говорил, что его надо крестить, крестить и еще раз крестить! – Это епископ.
– Три раза вроде не крестят! – Кто‑то из сопалатников.
– Да что вы от него хотите? У него же отец – ульфхедин! А кем будет сын ульфхедина? Злостным этим самым хином! – Кажется, снова Германарих.
– А по‑моему забавно, – сказала вдруг Ильдико. – И шкура кстати. Мне с самого утра зябко.
Она обладала необычным голоском, эта Ильдико. Не скажешь, громким или пронзительным, но интонированным так, будто Ильдико всегда и везде была уверена, что стоит ей открыть рот – и все вокруг начнут слушать ее и только ее. Любопытно: благодаря этой вокальной уверенности ее реплики обычно и впрямь достигали адресатов.
Но что бы там ни говорила Ильдико, право вынесения вердикта принадлежало, разумеется, королю.
– Данкварт, вы позорище. Что за вид, что за лохмотья?.. Имейте в виду, Данкварт: не будь мы столь многим обязаны вашему отцу, я, пожалуй… Хм… пожалуй, я… не стал бы терпеть вашего присутствия в Вормсе. А теперь ступайте. Здесь и без вас тесно.
«Balm» означает «Бальмунг», а meki… meki… это по‑готски «меч»!» – некстати осенило Зигфрида, когда он во второй раз за последние три минуты столкнулся с Данквартом нос к носу.

– Послушай, в самом деле, зачем ты это сделал? – спросил Зигфрид вполголоса.
Справа от них только что уселись какие‑то степенные господа в тогах, ни дать ни взять римляне. Слева, ближе к проходу, – купеческое семейство: отец, мать, три взрослые девицы и два хилых юноши. И слева, и справа говорили на латыни.
Зигфрид начал стесняться своего варварского наречия. Не говоря уже о жуткой внешности Данкварта, который вызвался исполнить при обиженном королевиче роль комментатора ристаний и гида по ипподромным достопримечательностям.
– А что я сделал? – с вызовом переспросил Данкварт. – Я всего лишь взял у квестора то, что ему не принадлежит, и хотел сделать приятное Ильдико. Но тут подвернулся ты.
– Если б я не подвернулся, тебя могли бы крепко отдубасить.
– Отдубасить? Меня? Ну‑ну.
Данкварт, который прежде смотрел куда‑то в сторону гуннского павильона, вдруг повернул голову и вцепился в лицо королевича своим волчьим взглядом.
– Что такое? – Зигфрид не любил, когда чужое внимание к нему выражается столь истово.
– Ты один из наших , – вдруг сказал Данкварт. – Но наш не станет заступаться за оборванца. Ты ведь не узнал меня?
– Нет. Но что значит один из ваших?
– То есть ты как бы добрый. – Данкварт покачал головой.
– Что значит один из ваших? – настаивал Зигфрид. – Кто эти ваши?
– Ульфхедхинны. Или, как говорит косноязыкий Германарих, «ульфхедины». Воины‑волки. Воины, которые становятся волками в бою, как берсерки становятся в бою медведями. Одни говорят, что это метафора и что люди остаются людьми, но в них вселяется звериная ярость. Другие говорят, что настоящие ульфхедхинны действительно «переворачиваются» в волков. А ты что думаешь, братец?
– Я думаю, что я не волк и не медведь.
– Нет. Человек не сумел бы перехватить меня на ступенях прохода так ловко. Это по силам только зверю. У тебя в полнолуние когти режутся?
– Типун тебе не язык.
– Режутся, режутся. И ты делаешь так. – Данкварт оскалился и, скрючив пальцы, замахал в воздухе руками.
Отец купеческого семейства брезгливо покосился на бесноватого германца и поспешил отвернуться.
Сходство с волком получилось эффектным, удивительно близким. Зигфрид поморщился:
– Не пугай людей, сейчас весь ипподром разбежится.
– А хоть бы и впрямь разбежался, – огрызнулся Данкварт, но сразу же дурачиться перестал и чинно сложил руки на коленях. – Ненавижу я эти ипподромы, стадионы, каструмы, палатины… Наши предки пришли из лесов свободными, бесстрашными и жестокими. Они убивали, чтобы жить, а не чтобы жиреть. А потом вот эти и вон те, – Данкварт двумя кивками обозначил зрителей в тогах и какой‑то из павильонов, вероятно, ромейский, – научили нас страху и религии Распятого, вину и монетам.
Данкварт говорил складно, явно с чужих слов.
– Но и ты ведь от вина не отказываешься.
– От пары лишних монет я тоже не откажусь, – пожал плечами Данкварт.
– И на ипподром ты все‑таки пришел.
– Да, пришел, – согласился Данкварт.
И вдруг захохотал. Он подвывал и кудахтал, часто‑часто шлепал босыми пятками и махал руками. Дескать, ну тебя, Зигфрид, уморил!
– А ты поверил, поверил! – изгалялся Данкварт. – Хорошо я изображаю, да? Хорошо? Похоже на Мундериха?
– Не знаю я, кто такой этот Мундерих, но ты, кажется, допросишься.
Соседи крутили головами и возмущенно шипели. Зигфрид делал успокоительные жесты: все нормально, все путем, вы же понимаете, парень не в себе.
– Мундерих – король аламаннов. С ним приехали шесть дюжин дружинников. Все они не бреют бород, заплетают их косицами, носят железные кольца и ходят в бой с двуручными топорами. Да будет тебе известно, железное кольцо – знак бесчестья у аламаннов. Юноша надевает такое кольцо на шею и носит его, пока не убьет своего первого врага.
– Снова подкалываешь? Зачем же дружинникам кольца носить, если это бесчестно?
– Затем, что этим они как бы говорят: столько мы врагов перебили, что нам даже знак бесчестья не в тягость. Плевать на него! А с другой стороны – это как бы вечное напоминание о том, что врагов еще видимо‑невидимо. А вон, кстати, и сами аламанны. – Данкварт ткнул пальцем в северную трибуну.
Там по всем рядам перекатывались волны оживления. Свои места одновременно занимали делегации аламаннов, гуннов, нибелунгов, ромеев и франков.
– А вон те кто? Франки?
– Соображаешь. Саранча наша неисчислимая. Видишь, сколько вояк с собой притащили? Двадцать… сорок… Сорок и сорок… сто сорок…
– Двести восемь, я уже сосчитал.
– Вот‑вот. Я позавчера слышал, как Гунтер вполголоса честил и своего бога, и всех дедовских: дескать, святые законы гостеприимства обязывают его кормить всю эту ораву за бургундский счет. А счет, к слову, набегает немаленький.
– А вон та дылда с посохом – король Хильдерик?
– Нет, Хильдерик сейчас на две ступени ниже. Видишь, в красном плаще? У них такие порядки: впереди короля запускать расфуфыренного номенклатора. Он сейчас небось на трех языках выкрикивает: «Расступись, король идет! Король идет!» Если б не гвалт, мы бы расслышали – глотка у крикуна воловья. Причем заметь: «Король идет». А вовсе не «Король Хильдерик идет». Как если бы Хильдерик был базилевсом, одним на весь мир.
– Пусть себе кричит. Пройдет лет тридцать – об этом Хильдерике никто и не вспомнит.
– Ай да Зигфрид, что ему какой‑то франкский король! А о тебе вспомнят?
– Вспомнят.
Данкварт на какое‑то время заткнулся.
Королевич наблюдал за гуннами. Эти варвары – на войне неукротимые и отважные, жестокие и, что уже успело войти в анекдоты, неразборчивые в еде, как крысы, – во времена мира ничего не ставили превыше роскошных, нежных шелков, диковинных рисовых  яств и золотых украшений «скифской» (а на самом деле сарматской) работы.
Ходячими иллюстрациями этой черты национального темперамента служили послы гуннов со своими золотыми венцами, шелковыми шароварами и двухфутовыми отвесами гигантских рукавов. На таком расстоянии они казались большими пестрыми шарами, которых увлекают вверх таинственные чары – не по ступенькам, а над, над ступеньками!
Плавны и сдержанны были движения гуннского посла Ислы и трех его соратников: Вериха, Туманя и Модэ. Невесомыми, бесплотными смотрелись эти надутые «риторикой» и «мудростью» неженки по сравнению с той маринованной в конском поту, безжалостной, хтонической мощью, которая стояла у них за спиной и которую они представляли здесь с наивежливейшими улыбками.
Каждого посланца сопровождала пара слуг: один с огромным бумажным зонтиком, другой – с позолоченной конской головой на расписном шесте, увитом разноцветными лентами.
Проследив направление взгляда Зигфрида, Данкварт пихнул королевича локтем в бок. Это был его коронный метод привлечения внимания собеседника. За такие штучки Зигфрид был готов прибить любого, но к Данкварту он снисходил: что вы хотите, ульфхедхинн, дикая тварь из дикого леса.
– Погляди на эти гуннские палки с лошадиными головами. Знаешь, зачем они?
– Гизельхер рассказывал. Что‑то вроде ликторских фасций.
– Не припомню такой глупости. На самом деле никакие это не фасции. Гунны называют таких лошадок «смертельной предосторожностью». Их всегда носят за большими шишками. На тот случай, если шишка вдруг соберется умирать. Тогда умирающему дадут в руки эту лошадку. Душа гунна оседлает ее и понесется на небеса.
– В бой они тоже идут с такими лошадками?
– Ты что? В бою‑то они на настоящих лошадях. Зачем им какие‑то палки?
– Все‑то ты знаешь. А вот, кстати…
Фанфары самым беспардонным образом заставили Зигфрида заткнуться. Сигнал означал, что все заслуживающие внимания гости уже расселись по своим павильонам, а колесницы выведены на стартовую черту.
– Так что «кстати»? – переспросил Данкварт.
– Забудь. Расскажи лучше, что это за бабулька.
Зигфрид имел в виду старуху, которую, поддерживая под локти, подвели к колесницам двое квесторов.
Данкварт построжел:
– Может, кому‑то и бабулька. А для нас – матушка Руга. Она слепая.
– Это я уже понял.
– Матушка Руга – галиуруна , вещунья. Проверяет, не ищет ли кто легких путей к победе.
– А что, у вас это умеют? Начертать на колеснице руны победы так, чтобы они из безжизненного орнамента превратились в источник лошадиной силы? Или составить действенный дорожный оберег?
– Да как сказать, – неохотно ответил Данкварт. – Раньше точно умели. И сейчас кто‑то где‑то… Но вот колесницы, по‑моему, можно не проверять. С тех пор как они вкупе с остальным имуществом короля были освящены епископом, такая магия их вряд ли пробирает.
Пока матушка Руга, помахивая ореховыми и омеловыми прутиками, исследовала колесницы, квесторы с громкоговорительными раковинами расшифровывали для зрителей цвета знаменитых возниц.
– По первой дорожке… В лазоревом цвете… Во славу царя и народа гуннов… Отправляется в забег… Несравненный… Зефир Нисский!
Зигфрид предполагал, что объявление вражьего возницы ипподром встретит угрюмым молчанием. Однако подкупленные сметливым и предусмотрительным послом Ислой клакеры из вормсской голытьбы дружно затарахтели припасенными специально для таких случаев трещотками.
В бургундском павильоне застучали мечами по шлемам вежливые дружинники Гунтера. А вот аламанны – те не упустили случая гуннов освистать. Павильон же франков хранил демонстративное безмолвие.
– По второй дорожке… В лиловом цвете… Во славу Христа и базилевса Феодосия… правит… трехкратная звезда константинопольских ристаний… кольценосный… Сурен Кавказец!
– Этого типа в позапрошлом году едва не удавили за изнасилование. Урд его покрыл. За денежки обставил дело так, будто все там случилось по согласию, – прокомментировал Данкварт. – Загорелому повезло, что дело было с кельтской девицей. Если б с нашей, мы бы его повстречали…
– Откуда этот Сурен в позапрошлом году здесь взялся?
– Э, Зигфрид, да ты в первый раз на ристаниях!
– Почему же? У нас такие в Нидерландах каждый год.
– Да? И кто же у вас бывает?
– Британские кельты.
– О, кельты! Знатные ездоки. Ну а кто еще?
– И все. Мы да кельты. Изредка – хальвданы.
– «Мы да кельты…» Скука! Небось прямо по кочкам гоняете?
Наврать про несуществующий ипподром Зигфрид не отважился.
– Вроде того. Остров у нас есть, между двумя рукавами Рейна. Плоский, как доска. На острове – поле, Беговым называется. Там и ездим.
– А кто правит?
– Короли, ярлы и их родственники.
– И колесницы небось кельтского образца? Боевые, дедовские?
– Не без этого.
– Знал я, что вы там на севере отстали от жизни, но чтобы так… То ли дело у нас! Здесь все по‑цивилизованному. Не хуже, чем у римлян. Возницы – особое сословие. Обычно это рабы, но есть и свободнорожденные. Возницу можно привезти с собой – как это сделали гунны и Урд, посланник базилевса ромеев. А можно нанять прямо здесь, как поступили нибелунги, франки и аламанны. Колесницы – те вообще наши, бургундские. Их разыгрывают перед соревнованием по жребию.
– То есть ты хочешь сказать, что за франков, например, все равно выступает возница‑бургунд?
– Ты прослушал – его только что объявили. Бургундов среди возниц вообще нет. За франков выступает какой‑то иллириец по прозвищу Фелицитат. Все наши возницы – заемные. Гунтер арендовал их в Равенне.
– И в чем же доблесть? – разочарованно спросил Зигфрид. – Гунтер дает деньги италикам, франки дают деньги Гунтеру, а в итоге какой‑то иллириец ездит во славу короля Хильдерика! А у самого Хильдерика, у его братьев, сыновей и племянников – кишка тонка?
– Хочешь – иди, если у тебя кишка толста, – ухмыльнулся Данкварт. – Гунтер тебе ладонь на лоб возложит – и ты уже в законе. Катайся за Бургундию до посинения.
– Оно мне надо, – фыркнул Зигфрид.
– Именно что, – согласился Данкварт. – И никому не надо. Удовольствие это опасное, сложное и за пределами ипподрома – бессмысленное. У нас таких дорог нет, чтобы по ним на бигах гонять.
– На чем?
– Эти колесницы, под двух лошадей рассчитанные, бигами называются.
– А, точно! Ведь четверные – это квадриги.
– Все, молчок. Возницы уже вожжами обмотались.
И правда, возницы зачем‑то обвязывали вожжи вокруг туловища. Зигфриду такой способ был в диковинку – сказывалось захолустное происхождение.
Ипподром благоговейно затих. Начиналось самое главное на любых ристалищах: ристалища!
Любопытно, что Данкварт, который производил или, точнее, пытался произвести на Зигфрида впечатление беззаботного и асоциального пасынка своей волчьей натуры, теперь поспешно примкнул к общественному заговору тишины и, замолкнув, весь обратился в зрение и слух.
Снова взревели фанфары. Веревочные затворы одновременно освободили все шесть колесниц.
Меньше минуты прошло, а уже выяснилось, что лиловая колесница ромеев не иначе как оснащена невидимыми крыльями.
На первой же мете она легко обошла лазоревую бигу гуннов. А в спину гуннскому вознице, «несравненному Зефиру Нисскому», теперь дышала пара гнедых, впряженных в бигу бургундов.
Таким образом, колонна из трех колесниц под предводительством ромейской заняла первую беговую дорожку. Остальные – лимонно‑желтая нибелунгов, зеленая франков и оливково‑черная аламаннов – плавно сползли на вторую, третью и четвертую дорожки.
Они отставали от ведущей тройки совсем на чуть – и все же отставали. Каждый возница стремился выбиться в лидеры этой тройки аутсайдеров и захватить тактически выгодную вторую дорожку. Точнее, вознице нибелунгов, который и без того был лидером, требовалось удержать за собой выгодное положение, а двум другим – этого положения его лишить.
Когда проходили северо‑западную мету, зеленая бига франков, почти не сбавляя скорости, вылетела на соседнюю дорожку, прямо перед одуревшими аламаннскими лошадьми. Те, само собой, всполошились и унесли колесницу аж на песчаную обочину бегового поля за шестой дорожкой.
Зигфрид вздрогнул. Аламаннская колесница влетела в песок боком и дала ужасный крен. Как подсказывала интуиция королевича, она должна была неминуемо опрокинуться набок и развалиться.
Собственно, внутренний образ этой колесницы, сотканный в сознании королевича органами чувств, все‑таки потерпел катастрофу. Тонкий передок раскололся, возница налетел животом на новорожденный деревянный клин и… и Зигфрида едва не снесло со зрительской скамьи невероятной явственностью этого видения‑переживания.
Однако на этот раз зрительное чувство равновесия подвело королевича.
Аламаннский возница, выгнувшись всем телом влево, развернув торс и раскинув руки, смог в пиковый миг одолеть моменты инерции и земное тяготение. Колесница прокатилась чуть вперед, все это время стоя на одном колесе и все еще не решаясь опуститься на второе, но в итоге коллективный разум атомов все‑таки склонился к милосердию. Бига, сохранив вертикальное положение, остановилась.
– Приехали, – удовлетворенно прокомментировал Данкварт. – Пока он своих каурых успокоит, пока снова разгонится, эти уже десять стадиев отмахают. Эге, да его и самого‑то, кажется, надо успокаивать…
Действительно, пока Данкварт говорил, возница спрыгнул на песок и, перегнувшись пополам, упал на колени. Он замер, будто бы парализованный сильнейшим ударом в солнечное сплетение.
«Неужели его испуг столь силен? Неужели там так страшно? – подумал Зигфрид. – Это ведь для него не первый и даже, наверное, не сотый забег!»
– А что, правила разрешают перехватывать чужие дорожки и подрезать? – спросил Зигфрид.
– Наши правила разрешают все. В этом и интерес.
Тем временем в Фелицитата, который так ловко вывел из игры возницу аламаннов, словно бес вселился. Ему удалось не только нагнать вяловатых нибелунгских бегунов, но и подрезать их у следующей, юго‑западной меты.
Однако именно отмороженность лошадок сослужила Рецимеру, вознице желтой биги нибелунгов, добрую службу. Несмотря на то что этот маневр Фелицитата был еще опасней предыдущего, нибелунгские лошади не споткнулись и не засеклись, а только лишь умерили шаг – да так плавно, что Рецимеру даже не пришлось прикладывать басенных нечеловеческих  усилий, чтобы удержаться за передок колесницы.
В любом случае Фелицитат своей цели достиг. В тройке аутсайдеров он выбился в лидеры и теперь, прочно утвердив первенство на второй дорожке, понукал свою разномастную пару – серого и вороного, – нагоняя вишневую бигу бургундов.
За бургундов, «во славу Владыки Рейна», выступал молодой италиец из хорошей семьи. Полное имя италийца – Аниций Минуций Септимий Флавий – многое бы сказало просвещенному генеалогу, но в этой германской дыре оно не значило, по сути, ни хрена.
Рейд гуннов лишил семью Флавия всего. Недвижимое имущество (вилла, сады, маслобойня) сгорело, а движимое (рабы и поденщики) попряталось по кустам и больше уже из кустов не показывалось.
Помыкавшись по Цизальпинской Галлии, Флавий продался в равеннскую школу колесничих. Выступать под своим родным именем не позволяли ни цеховая этика, ни гордость наследника славы победоносных Флавиев. Так он стал Гермесом Цизальпинским – что, в сущности, можно было признать повышением в ранге: из сенаторского сословия, да в божественное.
Вот его‑то, Гермеса, и нагонял Фелицитат, понукая лошадей не хлыстом единым, но рыкающим иллирийским речитативом.
Ветер сейчас дул возницам в спину. Гермес сквозь свист в ушах расслышал, как Фелицитат общается со своими конями, и, зная иллирийца уже не первый год, понял: соперник сегодня в настроении.
А когда иллириец в настроении, жди беды. И свою голову под колеса сложит, и чужих не пожалеет.
И хотя Гермес не видел, как именно иллириец расправился с оливковой бигой аламаннов, ее красноречивое стояние на обочине говорило само за себя. Покосившись вправо, Гермес увидел, что двумастная пара Фелицитата молотит копытами вровень с его задним колесом.
Сейчас Фелицитат дооформит свой речитатив до полной эвокативной формулы… гений‑покровитель иллирийца потусторонним кнутом вскипятит кровь лошадям… последнее усилие – и бига вырвется вперед, а затем, вильнув влево, впишется в растущий интервал между лошадями Гермеса и колесницей Зефира Нисского.
Если Фелицитат не рассчитает – или именно рассчитает злокозненно, – от такого маневра лошади Гермеса утащат его бигу во внутренность бегового поля. Что будет лишь в лучшем случае означать борьбу за пятое место с вернувшейся на дистанцию оливковой бигой!
«Опередить Фелицитата!» – решил Гермес и, изо всех сил шваркнув лошадей, направил их на вторую дорожку, отжимая тем самым соперника дальше, на третью.
Однако Фелицитат был в настроении. В настроении был и его гений‑покровитель.
Большинство зрителей – если не сказать все – не поняли, что же именно произошло. Налицо были не причины, а одни лишь следствия.
Вишневая колесница с себастическими крестами на боках, распустив два песчаных буруна, пролетела еще локтей сто, пока не остановилась.
Бига лежала на боку, ее правое колесо валялось отдельно. Лошади, чудом не переломав себе ноги, яростно бились на месте, стараясь выпутаться из уцелевшей упряжи. Гермес, успевший все‑таки обрезать поводья, лежал на полпути между потерянным колесом и вишневым деревянным башмаком, каким представлялась с такого расстояния бига Зигфриду.
– Это бургундская, верно? – переспросил королевич.
– Угу. Владыки Рейна в глубокой жопе, – радостно констатировал Данкварт. – Гунтер повесится. Кримхильда утопится. А Германарих разуверится в Христе и сбежит к друидам.
– Ты серьезно?
– Почти. Видишь ли, тут есть одна…
– Тихо! – Королевич предостерегающе выставил ладонь. – Тихо.
Данкварт, который сам никогда не мог похвастаться избытком хороших манер, был шокирован. Зигфрид должен быть повежливей!
Тем более какое тут «тихо»? Ипподром бесновался во все восемь тысяч глоток, свистел и трещал, лупил в щиты и улюлюкал. Кажется, в проходе между гуннским и аламаннским павильонами кому‑то уже чистили рожу.
И только бургундский павильон ошарашенно примолк. Вот так незадача!
– Они могут выставить другую колесницу?
– Нет. Но ты, Зигфрид, не очень‑то…
Образ возницы аламаннов, балансирующего всем телом ради того, чтобы продержать свою бигу на одном колесе пару‑тройку мгновений, в сознании королевича был свеж, как непросохшие чернила.
Сопереживание его испугу было еще свежее.
«Гунтер тебе ладонь на лоб возложит – и ты уже в законе. Катайся за Бургундию до посинения», – так сказал Данкварт.
Синеют: заснеженные лощины; глаза хальвданов; васильки; мотыльки; покойники.
Если ничего не получится – он бросится на меч. Если получится наполовину – он сломает себе шею на первой же мете.
До посинения!
Зигфрид вскочил. Прошел по ногам купеческого семейства, как по мостовой.
– Не понимаю! – рявкнул в ответ на латинскую хулу.
Вломился в бургундский павильон. Выражением лиц владыки и совладыки Рейна напоминали свежекастрированных бобров.
– Король! – Зигфрид припал на одно колено и схватил апатичного Гунтера за руку. – Позвольте мне править колесницей во славу вашего королевства!
– Вы не вовремя. – Гунтер попытался высвободиться.
– Позвольте – и все! – Зигфрид рывком прижал ладонь короля к своему темени.
Гунтер не понимал толком, чего добивается от него этот молодой чужестранец. Но пальцы королевича так сдавили ему запястье, что хрустнули кости. Полная сатисфакция просьбы Зигфрида виделась лучшим средством избавиться от этого крабьего зажима.
– Можешь, – кивнул Гунтер.
– Вы все свидетели, – сказал Зигфрид, подымаясь с колен. – Король только что разрешил мне выступить от имени Бургундии!
– А я – благословил! – ввернул пресвитер Германарих и осенил Зигфрида крестным знамением.
Вот уж чего королевич не ожидал! Пресвитер проявил чутье, которому должны были позавидовать оба его патрона: и епископ, и король.
Зигфрид отвесил поклон, развернулся кругом – и бросился прочь из павильона.
Когда он, перепрыгивая разом через несколько ступеней, несся вниз, до него дошел смысл сказанного некогда Альбрихом. «Есть такие дни, когда Ловцу не приходится искать знаков благоволения Судьбы. Они находят Ловца сами».
Таким знаком обернулась свара Данкварта с квестором. Не отдай Зигфрид четверть часа назад свой «meki balm» квестору, своенравные ножны сейчас угробили бы его, впутавшись между ногами в самый неподходящий момент.
Семи прыжков достало королевичу, чтобы спуститься от бургундского павильона к ограждению бегового поля. Проделать такое с Бальмунгом на поясе смог бы разве что сам Альбрих.
Когда Зигфрид перемахнул через деревянные поручни вокруг песчаной обочины, к нему бросились было двое квесторов.
– От имени и по поручению короля бургундского! – крикнул им Германарих, который, поспешив вслед за Зигфридом, бочком‑бочком одолел пока что лишь треть спуска.
Квесторы не расслышали, но остановились. Переспросили.
Тем временем Зигфрид с невероятной прытью уже несся к сломанной биге бургундов и достиг лежащего Гермеса прежде, чем квесторы таки выслушали пояснения Германариха.
Зигфрид примчался сюда вовсе не затем, чтобы озаботиться здоровьем незнакомого возницы. Но пробежать мимо несчастного просто так ему не позволила совесть.
Даже самый поверхностный осмотр сообщал, что у Гермеса перелом левой голени. Есть ли еще какие‑либо повреждения, он не разглядел. Учуял лишь, что Гермес жив и, кажется, возвращается в сознание.
Открыв глаза, возница и впрямь шевельнулся, но затем снова провалился в беспамятство. Боль при таком переломе невыносима, совершенно невыносима.
Облегчить страдания Гермеса королевичу было по силам, но для этого требовалась концентрация. А для концентрации требовалось время. А выкладывать время из кошелька будущего на прилавок настоящего Зигфрид не умел. Подобное доступно только тем Ловцам Стихий, которые уже давно превзошли человеческую природу и сами сделались стихиями по преимуществу.
Без концентрации – что он мог? Отнести Гермеса к квесторам, чтобы те немедленно промыли от земли открытую рану с торчащей костью. Вот и все. Но ведь это они могли, это они были обязаны сделать без его напоминаний!
– Заберите его отсюда! – крикнул Зигфрид во всю глотку. Он показывал на Гермеса.
«А‑а‑а, у‑у‑у, а‑а‑а», – отвечал ипподром. Квесторы же в ответ шлепали губами и, похоже, ужасно злились. Германарих за их спинами тоже размахивал руками: чудотворствуй, мол, на благо королю Гунтеру, а не колесничему Гермесу!
Разозлился и Зигфрид.
Он стащил с Гермеса войлочную шапочку‑пиллей и надел ее уже на бегу.
При его приближении лошади заволновались и поволокли сломанную колесницу прочь. Но «прочь от чего‑то» означает также и «по направлению к чему‑то». В данном случае бегство лошадей было королевичу на руку, поскольку они приближались к беговой дорожке.
Зигфрид припустил с удвоенным рвением, догнал беглянок и побежал рядом с правой лошадью, положив ладонь ей на холку.
Перед его глазами бок о бок пронеслись две биги. Вслед за ними – еще две, тем же манером. Пятая, аламаннская бига сейчас только‑только возвращалась на дистанцию, выползая из своего песчаного отстойника. За ней тащились четверо кольценосных посланцев Мундериха, осыпая возницу руганью и посулами.
Пока лошади выволакивали бургундскую бигу на первую дорожку, Зигфрид успокоил их и объяснил что к чему. С его аргументами согласились обе: и та, которую на лошадином языке звали Хрухт, и та, имя которой было Нза.
То, что колесницы чрезвычайно легки, Зигфрид оценил еще в начале забега. Теперь он получил возможность убедиться в истинности своих наблюдений. Взявшись за обломок оси, торчащий из‑под левого бортика, королевич без труда поставил колесницу вертикально.
Сколько же она весит? Фунтов сто? Нет, даже меньше! Восемьдесят фунтов, ну, восемьдесят пять…
Нза и Хрухт тепреливо дожидались, пока их новый знакомец, двуногий конь Ллюм – таким благородным именем представился им Зигфрид, – закончит свои эксперименты.
Королевич отклонил бигу вправо, оценивая угол, при котором она займет сравнительно устойчивое положение. Так‑так…
Ну, если только последнее колесо не отвалится…
– Вперед! – крикнул Зигфрид на лошадином языке.
Лошади пошли рысью. Зигфрид, удерживая колесницу в отклоненном положении, побежал вместе с ними. Сразу же ощутил, что колесницу водит из стороны в сторону и вверх‑вниз на каждой крохотной неровности.
Придется его телу‑трудяге учитывать и это обстоятельство. Ничего, захочет жить – научится!
Страх Зигфрида достиг критической отметки, когда он почувствовал, что его выносливость и прыть больше не могут состязаться с лошадиными. Колесница рвалась вперед. Выбор был небогат: либо бросить колесницу и, раскланявшись перед хохочущими франками, уйти на острие меча в ад шутов и акробатов, либо…
Зигфрид отпустил ось колесницы – пальцы правой руки разжались сами, не выдержав перенапряжения. Пружинисто оттолкнувшись ногами от земли, он вскочил в колесницу.
Этот прыжок сам по себе уже был подвигом!
Тело Зигфрида полностью эмансипировалось от сознания.
В первый раз с ним случилось такое, когда в своей пещере зарыдал смертельно раненный Фафнир. Но в тот далекий день органы его тела действовали без плана, хаотически. Теперь же каждый мускул Зигфрида имел свою партию и следовал ей безупречно.
– Быстрее! – приказали лошадям голосовые связки королевича.
Плечи, предплечья, кисти, ступни, голени, бедра, ягодицы, торс, шея Зигфрида мгновенно изменили взаимное положение, стремясь наилучшим образом компенсировать опрокидывающий момент, привнесенный в систему собственным импульсом королевича.
Это не помогло. Колесница продолжала опрокидываться вправо. Память об аламаннском вознице отозвалась в животе Зигфрида болезненным спазмом. И вместе с непроизвольно сократившимися мышцами живота тело королевича отыскало верное решение, выскочив на левый бортик колесницы.
Ипподром ахнул.
Глаза Зигфрида – снова же в обход сознания – сговорились с голосовыми связками.
– Еще быстрее! – приказали они лошадям.
Зигфрид сидел в сюрреалистической позе на бортике колесницы. Руки его были раскинуты, одна нога поджата, другая – вытянута вперед вдоль оси движения.
Правый глаз Зигфрида был зажмурен, зрачок левого совершал хаотические движения, таращась по сторонам придирчиво и небезопасно. Это был дурной глаз , но тело Зигфрида, не желая причинять зло окружающим, не сообщало ему соответствующей санкции.
Санкция была другой: использовать зрительную ось дурного глаза в качестве балансира и, если надо, опоры.
Подобным образом, на одном колесе, королевич прошел без особых затруднений две меты. Ипподром успел вскипеть изумлением, взорваться восторгом и начал успокаиваться.
При всей чудесности происходящего, при всей фантастической несуразности позы Зигфрида его езду с горем пополам можно было вписать в общие представления о цирковом трюкачестве. Немногие желающие отнесли этот физический нонсенс на счет божественного вмешательства, кое‑кто – на счет собственной невменяемости. Но только не бургундские дружинники!
Когда стало ясно, что Зигфрид не упадет и что бургундская колесница хотя и далеко позади форвардов, но уверенно продолжает движение к финишу, громкоговорительные трубы квесторов возвестили:
– На первой дорожке… в вишневом цвете… во славу Христа и Владыки Рейна… сменив выбывшего Гермеса Цизальпинского… участвует в забеге… Зигфрид Нидерландский!
Выйдя из своего павильона и выстроившись в проходе, дружина Гунтера запела в щиты.
Последний раз эту замогильно торжествующую песнь Исла и Верих слышали на заваленных потрохами опушках Оденвальда, откуда не вернулись двенадцать тысяч гуннов. Дружинники Гунтера пели в щиты только по большим праздникам.

2002 г.

От автора

Мастер кинокошмара Альфред Хичхок утверждал: для того чтобы снять хороший триллер, режиссеру достаточно иметь в своем распоряжении симпатичную блондинку и хорошего композитора. Может быть, по‑настоящему страшные рассказы трудно писать именно потому, что ни блондинок, ни композиторов писателю на подмогу не присылают. Сложно выразить средствами литературы тревожащие шорохи и зловещие шепоты так, чтобы к финалу читательское сердце сковала ледяным панцирем неподдельная жуть. Сложно балансировать на грани между кошмарным сном и зыбкой явью, сложно заставить героя по‑настоящему бояться. И неудивительно, что немногие писатели отваживаются писать о страхе и трепете, хотя тех, кто все же отваживался, читатель нередко увенчивал лаврами непревзойденных. Такова судьба Эдгара По, Говарда Лавкрафта, Стивена Кинга.
«Клятвопреступники» – единственный рассказ, написанный мною в стиле «хоррор». Как ни странно, в стране первородного ужаса и случайных совпадений я чувствовал себя довольно уверенно – видимо, Черный Маг в моей душе изрядно окреп во времена, когда единственным жанром, в котором я работал, был жанр героической фэнтези, где никак не обойтись без темных магий. Действие рассказа «Клятвопреступники» происходит в мире Сармонтазары, его герои – гарнизонные офицеры, то есть люди, по роду своих занятий не склонные к излишней чувствительности. Удалось ли мне заставить циничных офицеров ощутить душой черную изнанку солнечного дня – об этом судить читателю.

Клятвопреступники

Выцветшая, с низким шелушащимся потолком спальня офицера харренской армии Хаулапсила Хармадета освещалась солнцем не хуже теплицы с земляникой. Да и душно в ней было тоже, как в теплице, только вместо земляники пахло чабрецом и полынью. Эти запахи занесло сюда с холмов сквозняком.
Сам Хаулапсил, кстати сказать, занимавший весь нижний этаж казенного флигеля, сидел, акробатически скрестив ноги, на полу и рассеянно поглаживал четырьмя пальцами (пятый был прихотливо отогнут, на нем не хватало двух фаланг) ворс потертого ковра местного декора – рыбы, каракатицы, раковины, похожие на пирожные.
Он ожидал, когда принесут обед, хотя был совсем не голоден – обедать полагалось по гарнизонному распорядку.
Последние семь дней он с замечательным фанатизмом принялся следовать Уставу, с которым никто из офицеров на острове Тигма почти не считался – все предпочитали следовать распорядку. Над ним посмеивались. Но Хаулапсил будто не слышал – у него были свои резоны для рвения.
Хаулапсил остервенело проверял посты, не забывая даже о тех, что располагались в шести часах ходьбы от казарм.
Гонял упражняться солдатню, убивающую время за игрой в лам и любовным надругательством над грязными, в репьях, овцами. Обнаружилось, что гимнастические брусья многие солдаты, особенно первого года службы, видят впервые. Ясное дело, в их родных деревнях никаких брусьев не было.
Попутно Хаулапсил осматривал языки служилых – в лагере строжайше воспрещалось сосать медок, сладостно‑отвратительную субстанцию, сваренную из кошмаров, инопутешествий и оргазмов, после приобщения к которой, помимо концерта в голове и дрожи икроножных мышц, оставалась эдакая дорожка на языке – бело‑желтая, слизистая, зловонная.
Запрет на медок нарушали все, включая самого Хаулапсила. Медок был самым популярным на Тигме средством борьбы со свободным временем. С небольшим отрывом за ним следовали пьянство и игра в лам.
За медок полагалось тридцать плетей. В первый же день Хаулапсил выписал тысячу семьсот десять плетей. Тридцать своих он честно прибавил к этой цифре «в уме».
Но все эти армейские труды не приносили ни облегчения, ни той усталости, от которой хочется заснуть дня на три‑четыре. Заснуть получалось, только пососав медка. Благо в подполье в сухой жестяной коробке этого месива было хоть заешься.
Как только Хаулапсил закрывал глаза, его темная спальня начинала зудеть на басах, словно располагалась в брюхе гигантского комара, у которого от тревоги сделалось несварение. Но как только сладость растекалась по пищеводу вниз, страх и тревога отступали. Обычные страх и тревога дельфинами уплывали в закат, они казались такими же неуместными на Тигме, как, например, элегантно наряженные женщины. Однажды Хаулапсилу пригрезилось, что он женится на рыбе.
Сквозняк рванул занавеси на окнах. Хаулапсил нервически содрогнулся, но быстро взял себя в руки. Он сделал над собой усилие и не обернулся. Он же все‑таки офицер, не лавочник.
Мягко ступая, в спальню вошел Ори, чахоточный, щуплый слуга Хаулапсила.
Он нес блюдо с двумя жареными сельдями, аккуратно выложенными так, что голова одной приходилась вровень с хвостом другой. Такое расположение казалось Ори вершиной кулинарного эстетизма, тем более уместного, что своего хозяина он считал эстетом.
Всю прошедшую неделю, справедливо опасаясь нагоняя от хозяина, который, сразу видно, был не в духах, Ори ходил по струнке, являя наглядный пример того, как нервозность господ опосредованно взвинчивает челядь. За прошедшую неделю Ори проиграл в лам свое жалованье на четыре месяца вперед – а все потому, что после службы у него дрожали руки. Вдобавок он снова начал кашлять кровью.
Ори поставил поднос на пол. Подле доставленного блюда с сельдями обнаружились два кувшина – с водой и вином. Ори подобострастно промямлил что‑то про «здоровьичко» и аппетит и, давясь мокротой, испарился.
Когда слуга ушел, Хаулапсил встал с ковра, но тут же, прихватив блюдо и меньший кувшин, повалился на ложе, ремни которого натужно застонали. Он вытянул затекшие от неудобного сидения ноги. В глазах у Хаулапсила стояли слезы.
Облокотившись о стену, он поднес кувшин к губам, сделал два полных глотка. Слезы как будто высохли. Или вкатились обратно. Хаулапсил вяло попробовал кушанье.
Кислое, от плохой лозы вино никак не сочеталось с пресной нежностью рыбьего мяса. Тонкие, противные кости кололи язык, жалили десны. Хаулапсил ненавидел рыбу. Но баранину он ненавидел вдвойне.
Во‑первых, баранина воняла мускусом, и никакими специями этого запаха вытравить не удавалось. А во‑вторых, как можно есть то, что трахают твои солдаты?
Сельдь была горькой, сухой, теплой. Хаулапсил наклонился к краю кровати и сплюнул кашицу на пол.
«Уж лучше бы они трахали селедку!»
Ухватив вторую непочатую сельдь за жирную спинку, Хаулапсил зашвырнул ее в окно, зарешеченное связанными в узлах лыком ивовыми прутьями. Не достигнув прутьев, рыба распалась на куски.
«Хоть бы не поскользнуться теперь», – поморщился Хаулапсил.
Покончив с обедом, он почувствовал облегчение. И, прихватив другой кувшин, с водой, перебрался на веранду.
Половину крытой камышом веранды занимал продолговатый резервуар для игры в лам.
Стенки резервуара были отлиты из разнотолстого стекла. Их поверхность покрывали стеклянные сосочки, напоминавшие ледяные бородавки.
Стол, что рядом с резервуаром, был запружен сталагмитами фишек.
Неряшливые столбцы заваливались набок, аккуратные – росли в небо башенками, некоторые образовывали арки и пирамидки. Все это было щедро присыпано пылью и сухими листьями. Ори к уборке стола не допускался, сам Хаулапсил, слывший аккуратистом, не убирал там уже неделю.
Фишки для лама были выточены из малахита, розового нефрита и бирюзы. Это был подарок отца как раз к отъезду Хаулапсила на острова.
«Это главное, что тебе там понадобится», – таков был отцовский комментарий. Тогда Хаулапсилу показалось, что отец шутит. Тогда он был уверен: главное, что нужно офицеру, – это именной кинжал, компанейские товарищи и верность присяге.
Хаулапсил опорожнил кувшин, дополняя до черты воду в резервуаре. За ночь ее порядочно убыло. Испарилась.
Не дожидаясь, пока с поверхности исчезнет рябь – что выдавало отсутствие желания играть, – Хаулапсил машинально пробубнил семейное заклинание на удачный бросок, но, нетерпеливо оборвав его на полуслове, стал метать в воду фишки.
Фишки, словно в отместку за такое небрежение к принятым в игре условностям, ложились на размеченное мозаичное дно резервуара как попало.
В конце концов, не заняв ни одного из заветных полей, Хаулапсил швырнул неистраченные фишки на стол. Зыбкое равновесие нарушилось, арки, столбики и сталагмиты разъехались по столу. «Вид на Пиннарин после землетрясения», – сострил Хаулапсил. Засмеяться было некому.
Бросив лам, Хаулапсил вышел на казарменный двор, поглядывая вокруг в поисках занятия или, быть может, собеседника. Никого. Ничего.
«…смар» – было вычерчено чем‑то тупоконечным в серой пыли.
«Есмар» – предположил Хаулапсил, как вдруг услышал: «Они, наверное, опаздывают!»
Это был голос Есмара, на удивление сметливого денщика и, по слухам, любовника одного из его приятелей‑офицеров.
Есмар на варанский манер не стриг волос, хотя всегда тщательно подпоясывался, следя за тем, чтобы складки на рубахе ложились правильно и рельефно. Даже ценой многих усилий такого результата удавалось добиться отнюдь не каждый раз. Сегодня удача улыбнулась Есмару. Хаулапсил сделал ему комплимент.
«Они опаздывают, сами видите, ветер не тот!» – пояснил Есмар.
Хаулапсил вздрогнул. Он сразу понял, о ком идет речь, догадался, кто скрывается под безликим местоимением. Кто такие эти «они».
Так чахоточник Ори мгновенно испускал сочувственный вздох, узнав о ком‑нибудь, что тот заплатил золотом за мешок проса. Просом кормили перепелок. Жир перепелки помогал при кровотечениях. Так по крайней мере считалось. «Они» – это, без сомнения, смена. Двести семь солдат и шестнадцать офицеров.
Есмар говорил еще долго: перечислял, кого знает из смены (он тайком прочел списки, которые принес почтовый альбатрос), строил предположения, шутил. Однако имя, лишившее Хаулапсила сна, заведшее его в закуты дурманного иллюзиона, имя офицера, поставленного командовать сменой, Есмар не произнес. Вряд ли он знал это имя. А может, забыл. А вот Хаулапсил не забыл.
Его кошмар звали Пеллагаменом.
Четыре года тому назад Хаулапсил, получивший звание младшего офицера, нес службу на Магаме.
Этот остров был во многом схож с нынешней Тигмой.
Те же заскорузлые отары среди неодушевленных холмов. При них – каторжного вида пастухи в черных косынках. В свободную минуту пастухи варят медок и обменивают его на рыбу и хлеб, такой же безвкусный, как и рыба. Та же гнилая засоленная земля, не родящая ни злаков, ни фруктов. Тот же выбор между рыбой и бараниной. Кстати, те же нравы.
Пеллагамен тоже служил на Магаме.
Он держался замкнуто. Будучи вызванным на разговор или принужденным к общению, он обнаруживал граничащую с высокомерием заносчивость. Это качество, как правило, не слишком располагает людей – вот они и не были расположены к Пеллагамену.
Подчиненные называли его «Гиазир Отставить». Злые языки говаривали, что одной этой команды ему было достаточно, чтобы управлять гарнизоном, когда Амтегар, настоящий начальник гарнизона, хворал или был в запое.
Равные по званию называли Пеллагамена каменной задницей. Говорили, что, если бы овца была способна к членораздельной речи, она в два счета обошла бы Пеллагамена в острословии.
Пеллагамен как будто не стремился разрушить сложившееся в гарнизоне Магамы представление о себе как о скучном, угрюмом карьеристе. Наверное, так ему было сподручней – наплевав на ропот и злословие, он рос в чинах так быстро, будто являлся протеже самого сотинальма.
Так случилось, что за первые полгода пребывания на Магаме Хаулапсил не обмолвился с Пеллагаменом и парою слов на темы, не связанные с общими обязанностями.
Такое положение вполне устраивало обоих, пока однажды им не случилось побеседовать.
Однажды ароматным и обыкновенным вечером, каких сотни, Хаулапсил возвращался с пристани, погруженный в одуряющее предощущение отдыха. Это приятное состояние не омрачалось даже перспективой утренней командировки на северную оконечность островка. И дикими криками пастушьего праздника откуда‑то из‑за холмов оно тоже не омрачалось. Разве что справа от него заливисто выла собака. Но этого знака Хаулапсил предпочел не заметить.
Пройдя под приземистыми воротами лагеря, еще не запертыми на ночь, он направился ко входу в казарму, огибая отростки офицерских флигелей.
Из окон начальства исходил запах аперитивов и вторящий ему запах выстиранного на совесть постельного белья. Хаулапсил вдохнул полной грудью.
Долетевший до него откуда‑то сбоку звук трущихся одна о другую деревянных частей рамы, которым обычно сопровождается отпирание накрепко притертых окон, заставил его обернуться.
В сумеречном окне флигеля, где, как о том был отлично осведомлен Хаулапсил, проживал начальник гарнизона Амтегар, показалось смущенное лицо Пеллагамена.
– Милостивый гиазир Хаулапсил, не изволите ли зайти сюда – дверь не заперта.
Сказано это было тихо, отчетливо и властно.
Удивленный Хаулапсил, которому польстило обходительное, неуставное «милостивый гиазир» и дрожащая мягкость в голосе Пеллагамена, сообразил, что не вправе отказаться.
Нужная комната была найдена им без труда.
Хаулапсил не отказал себе в удовольствии бегло осмотреть дом, в котором ранее не бывал и скорее всего никогда больше не побывает.
Он шел сквозь череду комнат гораздо медленней, чем мог бы, заглядывая под предлогом поисков Пеллагамена то в спальню, то в кабинет, то в кладовую.
Ничего особенного он так и не увидел – слухи о баснословной роскоши, в которой выполняет свой долг перед Харренским Союзом начальство, оказались сильно преувеличенными. Разве что во внутреннем дворике бился в конвульсиях хилый фонтан. Ни слуг, ни расфуфыренных сисястых приживалок, которых у начальника якобы полные подвалы.
А вот и гостиная.
Необыкновенно неряшливо одетый – мятая рубаха, пыльные сапоги, небрежно повязанный кушак – Пеллагамен стоял спиной ко входу, оперевшись локтями о подоконник.
Приосанившись, Хаулапсил поприветствовал старшего, исподволь разглядывая комнату.
Его взгляд невольно задержался на странной белой куче в центре, проскакал по стеллажам со свитками, писчими принадлежностями, литыми статуэтками, изображающими победительных вояк и голых женщин, прополз под столом, лепо уставленным пятью владыками Героической эпохи…
…но Амтегара, начальника гарнизона, которого следовало бы поприветствовать в первую очередь, нигде не было видно.
– А… где милостивый гиазир Амтегар? – нервно усмехнувшись, поинтересовался Хаулапсил. Ему вдруг показалось, что его разыгрывают, на островах он привык к жестоким розыгрышам.
– Прошу вас сохранять спокойствие по меньшей мере до тех пор, покуда вы не соблаговолите выслушать мои объяснения, – сказал Пеллагамен.
– Готов быть полезным, – невпопад ответил Хаулапсил.
– Как видите, я прибыл сюда по вызову гиазира Амтегара. – Пеллагамен очертил в воздухе дугу бурой табличкой, какие обычно посылают подчиненным, если их присутствие необходимо. – Ее доставили, когда я уже был в своей опочивальне. Поэтому осталось невыясненным, кем она была принесена – вызов просунули под дверь, предварительно постучав. Я поторопился сюда и увидел это. – Он указал на белую кучу, завладевшую вниманием Хаулапсила с самого начала.
– Простите, увидел – что? – переспросил Хаулапсил, не столько не видящий, сколько не понимающий.
Пеллагамен, подойдя к куче, приподнял край ткани – необъятного льняного полотна – и рывком стащил ее.
Под ней, раскидав руки, лежал, не подавая признаков жизни, гиазир Амтегар, под командованием которого гарнизон Магамы провел предолгие семь лет.
В его груди, под сердцем, торчали рукояти двух кинжалов, вонзенных с непостижимой для руки обычного солдата точностью между ребер. Может быть, по этой причине ни на полу, ни на ткани не было заметно следов крови.
– Что же вы?! Отчего позвали одного меня?! Нужно собрать наших, нужно искать убийцу – пусть выблядок понесет наказание, – в запале заговорил, забыв о приличиях, Хаулапсил и мысленно прибавил: «…если, конечно, убийца не вы».
Он испытующе поглядел на Пеллагамена.
Но тот, как будто прочтя его мысли, невозмутимо продолжал:
– На нашем, подчеркиваю, нашем месте, милостивый гиазир Хаулапсил, я бы не стал торопиться с выводами. И уж тем более не стал бы звать «наших».
– Это еще почему? – спросил Хаулапсил, которому тон собеседника начал казаться подозрительным. Всем своим видом он давал Пеллагамену понять, что заранее не разделяет его точки зрения. И, более того, не доверяет ему.
– Почему? Потому что извольте взглянуть. – Пеллагамен подошел к телу и осторожно вынул из груди Амтегара кинжал, который тут же протянул Хаулапсилу, придерживая указательным пальцем кончик окровавленного лезвия.
Не без отвращения Хаулапсил принял кинжал и тупо уставился на него.
«Хаулапсил Хармадет» – гласила надпись на рукояти.
Перечитав надпись несколько раз, Хаулапсил закрыл глаза.
Этот кинжал принадлежал ему.
Те же царапины у основания лезвия, тот же сбой в чеканке на четвертой букве имени… Но и это можно было бы как‑то объяснить, если бы его кинжал, еще один его кинжал не болтался в ножнах у его левого бедра, в чем он был готов ручаться. Да вот же он – второй!
Хаулапсил оторопело ощупал содержимое ножен.
– Смею думать, вы готовы уделить мне еще некоторое время? – не без издевки полюбопытствовал Пеллагамен и, не дождавшись ответа, продолжил: – Если это вас утешит, сообщу, что второй кинжал принадлежит мне, хотя мои ножны, как и ваши, не пустуют.
В подтверждение своих слов Пеллагамен отстегнул ножны и демонстративно выдвинул клинок на половину длины.
Бессильный осмыслить происходящее Хаулапсил вынул из тела Амтегара второй кинжал с богатой, тисненной платиной рукоятью и, удостоверившись в правдивости слов Пеллагамена, выдавил:
– Как такое возможно?
– Затрудняюсь строить предположения. После, думаю, у нас будет довольно времени для этого. После, милостивый гиазир. А сейчас мы должны избавиться от этих вторых клинков как можно скорее, ибо ничего никому не докажем, предъявив над телом Амтегара, заметьте, еще теплым, вторую пару кинжалов. Пока остается в силе слово «подделка», разуверить в ней людей, желающих именно поверить, будет невозможно. «Кто же убийцы, как не они?» – возмутится любой из ваших закадычных дружков. И ни вы, ни я не найдем аргументов для своей защиты. Полагаю, вы отдаете себе отчет в том, что остров – не столица, где, возможно, судьи и не поленились бы поупражняться в казуистике, знании законов и ста двенадцати положений «Философии Чужих Предметов», прежде чем послать нас на виселицу. Здесь же, как вы, наверное, представляете, нас, пойманных в комнате Амтегара с окровавленным оружием, вечером, в отсутствие прислуги (между прочим, вы, часом, не были ли осведомлены о том, что у местного населения сегодня ночью празднество, а потому всех слуг милостиво отпустили до утра?), – здесь нас повесят незамедлительно и зароют в фисташковой роще.
Пока звучала эта патетическая тирада, Хаулапсил мерил комнату шагами. Он прохаживался взад‑вперед на некотором отдалении от распростертого на полу тела.
Приметив наполненный водой резервуар для лама, которым он был увлечен более, чем кто бы то ни было в гарнизоне, Хаулапсил машинально сгреб с подвешенной над ним полочки горсть черных сердоликовых фишек и так же бездумно стал метать их в воду. Нервы требовали успокоения.
Фишки окончились. А Пеллагамен все ораторствовал.
Согласно кивая, Хаулапсил решил ознакомиться с результатом – просто по привычке. Он впился глазами в воды за мутной стеклянной стенкой. Ну? Сколько там у нас попало на «окуня»?
Но увесистые фишки и не думали падать на дно резервуара.
Они застыли на поверхности воды, словно ошметки коры. Словно крошечные плоты, оставленные перевозчиками. Они не желали тонуть, не желали погружаться, не желали двигаться. Эдакая сонная флотилия.
Тогда, уродливо скривившись от изумления и жути, Хаулапсил обернулся к Пеллагамену, который уже давно умолк и наблюдал за его действиями, стоя у противоположного края резервуара.
– Я вижу, – принужденно сказал Пеллагамен и устремился к дверям. За ним последовал и Хаулапсил, стиснувший челюсти, чтобы ненароком не завыть каким‑то диким, непсиным воем.
Перед дверью, ведущей во двор лагеря, Пеллагамен остановился, заслоняя проход.
Хаулапсил, тяжело дыша и обмирая от безотчетного, бессмысленного, чужого страха, едва наскреб в душе стойкости, чтобы не сшибить Пеллагамена, – так ему хотелось поскорее выскочить, вырваться наружу под спокойное бархатно‑серое небо Магамы.
Но Пеллагамен был непреклонен. Наградив Хаулапсила легкой зуботычиной, он обратился к нему тоном, не допускающим возражений:
– Мы выйдем, только когда станет совсем темно. Если нас увидят выходящими из этого дома – мы покойники. Когда станет темно, – в его речи стала проявляться обстоятельность, столь свойственная облеченным правом приказывать, – выйду я, а за мной вы. Советую вам, дражайший, не мешкая присоединиться к пирушке, что вот‑вот начнется у Псамата. Меня же займут куда более важные дела. После полуночи я отправлюсь проверять посты. Я потребую вас в качестве сопровождающего – так что сделайте милость, будьте к этому готовы и прихватите с собой оба кинжала. Это даст нам еще один шанс спастись. Посему потрудитесь оставить побольше бражки товарищам – ночью нам предстоит потрудиться. Обо всем остальном мы поговорим по пути. Вам ясно?
Хаулапсил сомнамбулически пошевелил губами – в знак согласия. Дрожащими руками он спрятал на груди «лишний» кинжал.
Он пожирал Пеллагамена глазами, надеясь, что каким‑то магическим образом часть той устойчивости, которая помогала Пеллагамену сохранять спокойствие, передастся ему. Хаулапсилу было физически невыносимо находиться в доме Амтегара. И лишь эпическое самообладание Пеллагамена удерживало его от того, чтобы выскочить с несусветным ором на улицу, и будь что будет…
За дверью послышались голоса – это компания офицеров пересекала двор, овеваемая легким матерком. «Бражка – пить, земля – валяться!» – провозгласил Псамат, Хаулапсил узнал его по голосу… Его компаньоны одобрительно заржали… Выходит, самообладание Пеллагамена удержало Хаулапсила от чистейшего самоубийства. Это немного отрезвило Хаулапсила, тем более что до темноты оставалось совсем недолго ждать. Где‑то позади, там, где располагалась гостиная Амтегара, грохотала мучительная тишина. А может, это грохотало его сердце.
Той же ночью замысел Пеллагамена, не встретив ни возражений, ни препятствий, был осуществлен.
Далеко за полночь, как следует пропесочив дремлющих на постах солдат, Хаулапсил и Пеллагамен оказались у берега, на изрядном удалении от лагеря и дозорных будок. Вдалеке над горизонтом стояло зарево – то догорали исполинские костры пастушьих оргий.
Хаулапсил, не сумевший воздержаться, был зверски пьян.
А Пеллагамен, сейчас же это зачуявший, злился. О трезвенничестве Пеллагамена в гарнизоне ходили анекдоты. Вот почему в продолжение всей их миссии Пеллагамен был гораздо менее учтив с Хаулапсилом, чем недавно, в комнате Амтегара. Можно сказать иначе – всю дорогу они только и делали, что ссорились. Пеллагамен пилил Хаулапсила. Тот же как младший по званию попросту не произносил свои реплики вслух, а ведь ему было чем крыть…
«Точно говорят – каменная задница», – в очередной раз промолчал Хаулапсил, выслушав дежурное назидание. Он начинал трезветь. Его мучила икота.
Они сели на скол массивного базальтового валуна, который, все еще источая накопленное, вобранное вовнутрь тепло солнечного дня, был не таким удручающе стылым, как галька, растратившая его запасы еще до полуночи. Они просидели так в полном молчании около часа.
Вдруг по какому‑то молчаливому соглашению и Хаулапсил, и Пеллагамен одновременно встрепенулись и извлекли из‑за пазухи кинжалы, образовавшие пугающую пару замотанных в тряпки обрубков.
– Забросим‑ка их подальше, – шепотом предложил Пеллагамен.
И, занеся руку назад, он метнул сверток далеко в море.
На фоне ритмичного шуршания волн утробный всплеск поглощаемого водой предмета показался Хаулапсилу мерзостно отчетливым.
Хаулапсил, прежде чем последовать поданному примеру, на миг прислушался к звукам побережья.
Не было обычных днем бакланьих вскриков, не было самовлюбленного жужжания шмелей над пахучими звездочками вьюнка, обжившего наплывающие на берег скалы. Чавкали волны, прохаживающиеся между зеленобородыми глыбами. По‑разбойничьи свистел ветер – словно хотел освистать Хаулапсила за нерешительность.
– Кидайте же! – нетерпеливо воззвал Пеллагамен. – Не то начнется прилив. Между прочим, нас уже ждут в лагере. Ну же!
Некстати икнув, Хаулапсил неловко запустил кинжал в море. Дважды обернувшись в воздухе, сверток быстро коснулся воды и затонул совсем недалеко от прибрежных камней.
Пеллагамен не удержался от скептической гримасы, однако промолчал.
– Что еще? – нарочито ехидно поинтересовался Хаулапсил, ему было стыдно за свой неуклюжий бросок. – Может, хватит тут… страдать… Может, пойдем в лагерь?
– Нет, в лагерь еще рано. Мы еще не закончили. Я призываю вас умерить свое нетерпение.
Хаулапсил пожал плечами. Умерить – так умерить.
– Мы оба должны поклясться, – продолжал Пеллагамен. – Во‑первых, в том, что не станем рассказывать или даже упоминать о случившемся сегодняшним вечером в доме Амтегара и здесь, на берегу, как бы нам этого ни хотелось. А во‑вторых, – добавил он, чуть понизив голос, – что более не будем домогаться встречи друг с другом и, следовательно, никогда в будущем не увидимся. В ближайшие дни я уеду отсюда – я постараюсь сделать это как можно раньше. Вы останетесь. Но я приложу все свое влияние для того, чтобы вас убрали с Магамы как можно быстрее. В будущем наши настоящие кинжалы никогда не должны встречаться. Вот в чем мы должны поклясться.
– Чем же мы поклянемся? – спросил Хаулапсил, увлеченный подбрасыванием на ладони каменной горошины, а потому слушавший вполуха. Он был согласен на все – лишь бы поскорее убраться в лагерь с этого неуютного берега. Ему казалось, что сидят они не на берегу моря – на краю могилы.
– Как полагается, мы поклянемся жизнями, – без тени улыбки отвечал Пеллагамен. – Пускай мы оба станем добычей соленой влаги, а наши кости – прибежищем скользких десятиногих чудовищ, похожих на внутренности своих сухопутных братьев, пускай наши останки разметают плавниками верткие рыбешки, пускай нашими усыпальницами станут своды горьких волн, крадущихся вдоль края земной тверди, стерегущей берег, пускай Пеллагамен и Хаулапсил станут семенем моря, его плотью, его пищей, его дном, его опустевшими раковинами. Пускай охотница‑чайка подхватит клювом перья тех водорослей, в которые превратятся наши волосы, если мы нарушим клятву, и снова бросит их в воду.
Хаулапсил позволил себе пьяный смешок – клятва показалась ему странной, какой‑то путаной и напыщенной. Но он все‑таки поклялся.
Наутро тело Амтегара обнаружили.
Офицерская сходка, где, конечно же, верховодил Пеллагамен, поохав и посквернословив, постановила начать безотлагательное разбирательство.
Через два дня следствие окончилось торопливой экзекуцией двух братьев из числа местных жителей, которые прислуживали убитому.
С подачи бдительного Пеллагамена младшим офицером Псаматом была выявлена ценная пропажа в личных вещах Амтегара – не то булавка с алмазом синей воды, не то золотая запонка изрядного веса, не то обе вместе. Между тем выяснилось, что Амтегар давно намеревался уволить братьев, на каковом основании два месяца отказывал обоим в жалованье…
Обвиняемые яростно отпирались, заваливая скороспелое судилище доказательствами своей невиновности. Одних свидетелей, готовых подтвердить под присягой присутствие подозреваемых на празднестве в момент убийства Амтегара, собралось у казарм около двух дюжин.
– Отставить! – сказал по этому поводу Пеллагамен, и свидетелей как ветром сдуло.
Словом, суд не позволил себя одурачить – через три часа после уличения братьев и признания их виновными несчастных вздернули на виду у всего гарнизона.
Жены пастухов голосили за оградой лагеря.
– Отставить вой! – гаркнул Пеллагамен.
Бабы притихли и вскоре убрались восвояси.
Наутро после казни Пеллагамен с состряпанным по ходу пьесы обстоятельным отчетом, который даже при самом придирчивом и не расположенном к похвале рассмотрении нельзя было назвать бездоказательным, отбыл в столицу.
Пеллагамен был известен своей способностью убедительно оформлять на бумаге любое событие вплоть до ремонта нужника. Поэтому все были уверены, что таланты следователей и судей будут поощрены сверху. Проводы Пеллагамена в столицу сопровождались выражениями всеобщей надежды на повышение. Об Амтегаре уже никто и не вспоминал. Без всякой помпы его зарыли в роще фисташковых деревьев.
Узнав об этом, Хаулапсил, промаявшийся все эти дни в дальнем дозоре, куда угодил не без участия предприимчивого Пеллагамена, вздохнул с облегчением.
Явившись в казарму, он сразу же уснул, наслаждаясь всепоглощающим ощущением безопасности или, точнее, миновавшей опасности. С этим ощущением он прожил на Магаме бедный радостями год, проиграл полпальца в лам и дослужился до очередного чина.
Как и предрекал некогда Пеллагамен, вскорости Хаулапсила перевели на Тигму, где внезапно открылась выгодная вакансия.
Была в этой жизни на Тигме своя колдовская успокоительность, свой будничный шарм, свое счастье предвиденного – предвидеть можно было ровным счетом все, включая погоду. И надо же было Пеллагамену напроситься служить на Тигму! «А как же клятва?» – спрашивал себя Хаулапсил. Спрашивал – и тихо сходил с ума, не находя ответа.
– Как‑то ветрено! – заметил Есмар, силясь втянуть поглощенного воспоминаниями Хаулапсила в беседу, предмет которой уже сам по себе был денщику крайне приятен. Все, кроме Хаулапсила, радовались прибытию смены словно дети. – Думаю, к завтрашнему полудню они все‑таки должны успеть!
Хаулапсил вскинул голову и, наморщив лоб, посмотрел на облака, расчертившие бледнеющее небо опушенными полосами.
– Да, к следующему полудню они должны успеть, – эхом повторил Хаулапсил.
Есмар спрятал улыбку. Он заметил – в последние дни Хаулапсил явно злоупотреблял медком. Отвечает невпопад, дичится, глаза красные.
– Кстати, ты прекрасно выглядишь, – добавил Хаулапсил, разглядывая отутюженное платье Есмара так внимательно, словно впервые видел его после долгой разлуки.
– Спасибо, вы уже говорили, – вежливо осклабился тот.
– Ах да, я уже говорил.
Есмар понимающе кивнул. Ему было жаль старшего офицера Хаулапсила Хармадета. А Хаулапсил, окончательно убедившись в том, что во дворе казармы ничуть не проще дожидаться полудня следующего дня, нежели взаперти, в своей спальне, вернулся к себе. Проверять посты, инспектировать языки, изнурять гимнастикой солдат – на все это у него уже не оставалось мотивации.
В дверь постучали.
– Кто там?
– Море.
– Море?
– Ну да, море…
По спине Хаулапсила – от кобчика до затылка – вскарабкалась колючая волна страха, словно сама ночь‑затейница заиграла на флейте его позвоночника.
«…Охотница‑чайка подхватит клювом перья тех водорослей, в которые превратятся наши волосы, если мы нарушим клятву…» – прогрохотало в мозгу Хаулапсила голосом Пеллагамена. Вот и море явилось, не заставило себя долго ждать…
– Хозяин, откройте, это же я… я. – Мольбы за дверью сменились резким лающим кашлем.
– Сыть Хуммерова, это ты, Ори? – Хаулапсил вынырнул из тумана наваждения так же внезапно, как и погрузился в него.
– Ну да, хозяин, я…
Хаулапсил отпер дверь. Ну конечно же, Ори. Губы блестят перепелиным жиром.
С трудом успокоившись, Хаулапсил улегся на кровать. И, призвав в союзники свой жалкий здравый смысл, предпринял еще одну жалкую попытку оградить, ограничить свою безотчетную тревогу стройным бастионом рассуждений.
В самом деле, ведь это Пеллагамен вопреки данной клятве стремится к встрече, которой он, Хаулапсил, бессилен избежать. Даже если он покинет гарнизон и, предположим, укроется где‑нибудь в дикой части острова, раньше или позже, а скорее раньше – так как, без сомнения, Пеллагамен, осведомленный о его присутствии на Тигме, едет сюда явно для того, чтобы свидеться с ним, Хаулапсилом, – его непременно отыщут. А значит, бегство в состоянии лишь оттянуть, отсрочить нежелательную, недопустимую встречу. Не говоря уже о том, как странно это будет выглядеть – старший офицер отсиживается на помойках и тайком высасывает из скудного вымени костлявой пастушьей козы свое дневное пропитание! Не вплавь же броситься, авось до другого острова недалеко?
Стало быть, коль скоро на нем, Хаулапсиле, нет вины, если вообще правомочно говорить о вине применительно к преступлению клятвы и если к тому же изменить ход событий он не может, то, выходит, не может и считаться клятвопреступником? Не может или все‑таки может?
Приведенный им же самим контраргумент был удручающе безыскусен: безразлично, с чьей стороны исходит инициатива (иначе: чья вина). Важно единственное: если встреча состоится, клятва, которую Хаулапсил почему‑то помнил с точностью до интонации – вопреки пьяной икоте и своему тогдашнему легкомысленному настрою, – клятва будет нарушена, и они оба – Хаулапсил и Пеллагамен – станут клятвопреступниками.
«Что с того? – пытался взбодриться Хаулапсил. – Ведь многим нарушить клятву что высморкаться. Некоторые нарушают клятвы едва ли не ежедневно, не думая, не сомневаясь, а главное, не бывают за это наказаны! Безобразно глупо возводить обмен обещаниями в ранг таинства! Это же слова – вылетели, разлетелись, фьють! Растворились!»
В довершение всего Хаулапсил постарался убедить себя в том, будто все четыре года придерживаться этой клятвы заставляла его исключительно одна честность. Не страх перед страшной расплатой, а просто честность – слово офицера хоть и сделано из бумаги, но все‑таки крепче стали.
«То‑то и оно, что крепче стали», – с упадническим вздохом провидца вторил Хаулапсилу другой Хаулапсил, тот, которого первый так и не удосужился узнать как следует. Хаулапсил из медковых лабиринтов…
Изнемогши от внутренних баталий, Хаулапсил пошарил рукой в загруженном бесполезными мелочами сарноде и вынул из него мутную, бурую, на ощупь и цветом схожую со свежим вишневым клеем каплю медка.
Порция была завернута в мятный лист. Хаулапсил развернул лист, сунул медок под язык и заснул, не потрудившись раздеться. Не потрудившись даже закрыть глаза.
Хаулапсил проснулся поздно утром.
Ори уже трижды разогревал завтрак, то и дело прислушиваясь, не встал ли хозяин.
Хаулапсил же, уже осознав себя бодрствующим, предпочел проваляться некоторое время без движения. Может, это его последнее утро на земле, милостивые гиазиры? Впрочем, на самом деле ему не хотелось вставать из‑за головной боли. Боль шуровала в голове, как бойцовая рыба в узком аквариуме. Вывод: чем меньше ее тревожишь, тем меньше она рыпается.
Но он все‑таки поднялся.
Глядя в узкое, с изъеденными краями зеркало, он счистил обильный бело‑желтый налет с языка деревянным скребком.
Потом старательно помассировал икры. Еще не хватало, чтобы все видели, как они дрожат. Откладывать свое появление во дворе казармы в такой день – день прибытия смены – было неразумно. Хаулапсил наскоро сжевал жаренную на вертеле сельдь и покинул жилище.
В тени ветвистого фисташкового дерева, прислонившись спиной к его широкому кожистому стволу, сидели офицеры.
Они играли «в гуся» и мусолили тему отъезда. Обсуждали сменщиков, строили планы. Вот будет славно вновь собраться на Тигме, отгуляв трехмесячное увольнение! Хаулапсил кивнул в их сторону, как бы подтверждая: «Будет очень славно!»
Напудрив лицо выражением сдержанной заинтересованности, Хаулапсил уже было вознамерился присоединиться к товарищам, как ворвавшийся во двор караульный, не успев отдышаться, заявил: «В бухту входит корабль!»
– А вот и они, – удовлетворенно подытожил Есмар.
Собравшиеся двинулись на пристань. Хаулапсил прикрикнул на солдат, чтобы шли в ногу. Те нехотя послушались.
Судно приблизилось к берегу.
Совсем скоро от него отделилась лодка, длинные весла которой, словно ножки сколопендры, зашагали, лишь намечая синхронность, по направлению к пристани.
Хаулапсил, наблюдавший эту картину из‑за чужих голов, смог, однако, различить оплывший профиль Пеллагамена.
Тот наблюдал за работой гребцов, стоя рядом с кормчим. Его лик лучился чувством собственной важности.
Наконец лодка причалила, ударившись боком о торчащую у самого края пристани сваю.
Ее экипаж стал выбираться на сушу, выкрикивая сумбурные приветствия. Вышел и Пеллагамен.
«Все к казармам!» – скомандовал он, почтив особым вниманием начальника гарнизона, с этого момента уступившего старшинство ему.
Встречающие, как и смена, уже начали подъем по тропинке, ведущей к казармам, как вдруг Пеллагамен проорал вослед удаляющимся: «Движение продолжать! Хаулапсил Хармадет, задержитесь!»
Хаулапсил покорно остановился.
Пеллагамен подошел к нему, ковыряя соломинкой в гнилых и безобразно неровных зубах. Их глаза встретились. «А как же клятва?» – вопили глаза Хаулапсила. Глаза Пеллагамена, казалось, не понимали, о чем речь.
– Я, милостивый гиазир Хаулапсил, прибыл сюда специально для того, чтобы сообщить вам нечто важное, – загнусавил он. – Не желаете ли прогуляться со мной по пристани? Кстати, примите мои искренние поздравления!
Хаулапсил не сразу сообразил, с чем его поздравляют. Но пробурчал «благодарю». Прогуляться? Это еще зачем?
– Надеюсь, вы не стеснены временем? Хотелось бы осмотреть бухту! – ворковал довольный Пеллагамен. Сцапав Хаулапсила за локоть, он увлекал его с тропки обратно на пристань, которая шла скальным ободом вдоль широкой подковообразной бухты.
«С чего это он такой довольный?» – спросил себя Хаулапсил.
– Я не стеснен, если вам так хочется. Да только что тут смотреть – вида никакого! – пожал плечами Хаулапсил. До него наконец дошло, что Пеллагамен поздравил его с очередным чином.
Плюща подошвой замшевого сапога пустые панцири раков‑отшельников вперемешку с каким‑то сором, вынесенным на берег недавним штормом, Пеллагамен с нарочитым интересом оглядывал окрестности.
Он молчал. Он не переходил к объяснениям, не спешил раскрывать, разворачивать, развивать брошенную первой, как пробная фишка в ламе – самая важная! – фразу, которая коснулась цели его приезда на Тигму.
Объяснений не было. А Хаулапсил между тем ожидал как раз объяснений, с неудовольствием отмечая уже во второй раз, что волнение на море усиливается.
Слепяще‑белые, быстрые, перетекающие друг в друга облака то закрывали солнце, то вновь давали ему выглянуть. Окрепший ветер заставил матросов убрать даже самые малые, величиной с носовой платок паруса. Морская вода поменяла цвет и сделалась сталисто‑синей.
– Свежо, – выдавил из себя Хаулапсил, поеживаясь.
Он вздрогнул. Волна, причудливо взвинтившись, вспучившись, изогнув спину перед базальтовым бордюром пристани, разом перепрыгнула через него и, разбившись в пену у ног Пеллагамена, разочарованно отступила.
Плотоядно звякнула чугунная цепь, ограничивающая край пристани. Но Пеллагамен, кажется, этого не замечал, глядя себе под ноги.
– Свежо, – повторил Хаулапсил уже громче, – и вполне возможна буря.
– С чего бы это быть буре? – сварливо переспросил Пеллагамен. – Я давно заметил за вами какую‑то мрачную манеру смотреть на вещи. Вы все видите в черном свете!
Хаулапсил не успел возразить, что не он, а сам Пеллагамен видит мир в черном свете. Взять хотя бы эту клятву – кто ее придумал? Какая‑то мрачная чушь. И это в наш просвещенный век, когда вышколенные армии сотинальма Фердара Копьеносца стоят у стен почитай всех стоящих разграбления городов! Но тут Пеллагамен заговорил снова:
– Милостивый гиазир Хаулапсил! Я призываю вас не навязывать мне разговоров о погоде, которые, как то совершенно очевидно, есть никчемное празднословие. Повремените. Я близок к тому, чтобы начать свой рассказ. Я наконец смог сосредоточиться! Я намерен подарить вас верным пониманием того случая… Вы понимаете какого.
– Я вас слушаю, – силясь перекричать прибой, сказал Хаулапсил. И выпалил сразу вслед за этим: – Мы отошли достаточно далеко, может, лучше повернуть назад? Здесь нет ничего достойного обозрения. – Он сделал уничижительный жест.
– Не все ли равно, на что смотреть? У нас здесь совсем другая цель! Я же вам сказал, я хочу поделиться с вами верным пониманием того случая! – вспылил Пеллагамен.
«Да давай уже свое „верное понимание“!»
Хаулапсил вполголоса выругался, благо опасностью быть услышанным можно было пренебречь – слишком близко ревело море.
Еще одна волна, всколыхнув цепи, выкатилась на плиты пристани.
Они оба исхитрились отскочить вбок, поближе к скалам. Но и там были выполосканы тяжелым ливнем ледяных горьких брызг, чьи прикосновения оставили ощущение болезненной зябкости.
С усов и бороды Пеллагамена закапало, с головы Хаулапсила свалилась и удрала с волной войлочная шапка.
Пристань сузилась, подводя к логическому завершению первую часть прогулки неизбежностью поворота назад.
– Вернемся? – предложил Пеллагамен, отжимая сочащуюся прядь.
Они двинулись в обратном направлении значительно быстрее, хотя и не так споро, как того хотелось Хаулапсилу.
Вспомнив о привилегиях, обретенных им после вступления в полное офицерское звание, он схватил Пеллагамена за руку. Он был близок к тому, чтобы потерять остатки самообладания:
– Мы должны ускорить шаг. Кажется, куда разумней побежать!
– Зачем? Мы идем достаточно быстро, – упрямился Пеллагамен, брезгливо высвобождая руку. – Учтите, милостивый гиазир, если мы побежим, я не смогу говорить. Я же не смогу рассказывать на бегу!
– Теперь уже поздно рассказывать! – бросив беглый взгляд в сторону моря, завопил Хаулапсил.
Он проклинал собственную мягкотелость, собственный трепет перед требованиями субординации, свою боязнь нарушить устав, заставившие его пойти на поводу у глупейшего и опаснейшего желания Пеллагамена прогуляться по пристани.
Он осыпал проклятиями свою достойную осмеяния доверчивость. Проклинал наглую самоуверенность Пеллагамена. Его глухоту, его занудство и тупость, его картонную серьезность. Его поглощенность своими бредовыми измышлениями, его ненаблюдательность, его высокомерие, такое необъятное высокомерие, которому мало людишек – ему нужно показать себя стихиям! Хаулапсил напряг все свои силы и рванулся с места.
Хаулапсил побежал вперед, к далеким влажным, как будто покрытым испариной ступеням, к лестнице, ведущей вверх, к спасительной тропинке, туда, где на высоте, что не покрыть и самой прыткой волне, стоял лагерь.
Он бежал, широко расставляя ноги и трагикомично оскальзываясь.
Он даже не обернулся в сторону Пеллагамена – пусть рассказывает волнам свои «соображения»!
Ему хотелось позвать кого‑нибудь на помощь. Посигналить матросам, мечущимся по пританцовывающему кораблю. Подать им какой‑нибудь знак, которого, впрочем, все равно не различить за мыльными дюнами кипящих гребней. Да и какая тут может быть помощь!
Он несся, не чуя под собой ног, закрыв глаза, чтобы не замечать ничего вокруг.
– Куда же вы?! Постойте! – проорал Пеллагамен в спину удаляющемуся Хаулапсилу.
Это был тот единственный раз в жизни Хаулапсила, когда ему стало не до устава – шутка ли, бросить в опасности нового начальника гарнизона! Ему было теперь наплевать на то, что он, трусливо дающий стрекача, выглядит со стороны как раненный в задницу заяц, и на то, что скажет по этому поводу Есмар.
Но Хаулапсил не успел добежать до тропинки. Налетевшая волна на мгновение соорудила над ним и Пеллагаменом гладкую, очень гладкую арку, сверкнувшую на солнце в месте своего наивысшего скругления. Несколько секунд спустя эта арка – причуда жестоковыйного архитектора – грузно рухнула вниз, сползла, рассредоточилась и убралась восвояси, в море, увлекая за собой базальтовые плиты, которыми была отделана пристань, случайный мусор прибоя, сломанные весла и осиротевшие уключины, занозистые обломки досок, выцветшие тряпки отслуживших парусов, перевернутый, с проломленным дном челн, ощетинившиеся изогнутыми гвоздями балки, оградительные чугунные цепи и все остальное.

1994 г.

От автора

Перед вами короткая история о привязанности придворного лекаря к небывалому, фантастическому зверю – сергамене, опекать которого лекарю поручает его господин. Действие рассказа происходит при дворе монарха‑самодура, чье процветающее государство можно легко найти на карте Сармонтазары. При дворе, как водится, интригуют, а лекарь, одержимый страстью к научному познанию природы, сам не замечает, как его исследования перерастают в слепую нежность и преданность невиданному животному. В 2004 году рассказ «О, сергамена!» увидел свет в сборнике «Человек человеку – кот». Таким образом, составители законодательно закрепили принадлежность фантастического зверя сергамены к семейству кошачьих.

О, сергамена!

1

Если бы я говорил себе: «Я боюсь сергамены», я, пожалуй, и вовсе не спал бы. Глядишь, и помер бы – от нервного истощения.
И каждый раз, когда он хищно скребся в мою дверь – впрочем, попробуй постучись когтистой лапой так, чтобы получалось вежливо, по‑вегетариански, – я бы сбрасывал с плеч долгожданную дремоту, пробкой выскакивал из бутыли тихих будней и прислушивался, прислушивался. Замирал бы от напряжения и, чего доброго, стискивал бы в гнусно потеющей ладони охранительный амулет. Есть такие амулеты – «супротив зверей чащобы дикой», пришлось бы и себе такой прикупить.
И, между прочим, это еще вопрос, способен ли брусок пористой деревяшки, пусть на совесть заколдованный, совладать с сергаменой? Вряд ли.
Сдается мне, любые охранительные чары рассыпались бы в прах перед сергаменой, пред его роковым урчанием, пред его величественной ленивой поступью и уж тем более – пред его намерением посягнуть на человеческую жизнь.
Моя лишенная пафоса старость говорила мне: амулеты от гнева сергамены не сохранят. Но, главное, страха перед этим зверем, Зверем Зверей, у меня не было.
Наверное, полюбопытствуете вы, потому я и согласился караулить сергамену, ухаживать за ним, вычесывать его шерсть, лечить его недуги (как часто ему бывало дурно!), ублажать и ласкать его, что я такой храбрый?
Если бы! Мне приказали, я исполнял. Ведь лекарь – это не только призвание, это еще и должность…
Месяц назад сергамену привезли в подарок господину наместнику.
С подарком прибыл некто Радзамтал, высокомерный бородач, отрекомендовавшийся племянником наместника Рина (чем, видимо, и объяснялось высокомерие).
Оказывается, этот сумасшедший любитель механики, я имею в виду – наместник Рина, был связан с нашим господином узами гостеприимства. Вот и решил порадовать наш двор диковинкой. Радзамтал развернул свиток и зачитал приличествующую случаю чушь про то, что дружбе крепнуть, а добрососедству – упрочаться. И своей рукой сдернул льняное покрывало с внушительной посеребренной клетки.
– Ну ни фига себе! – сказал незаконнорожденный сын господина наместника, недоросль и долдон.
– Типа как на кота похож… – отозвался казначей.
– Ну и туша! – всплеснул руками господин наместник. – Это ж сколько мяса…
– Неужто такие водятся в ваших краях? – спросил я.
– В наших краях водится все! – победительно улыбнулся Радзамтал.
Сергамена, измученный дорожной тряской, лежал на полу клетки, подоткнув под живот лапы и подобрав к туловищу свой дивный, гладкий серый хвост.
Зверь едва слышно скулил. Да так жалобно, что у меня, человека несентиментального, да чего там – видевшего не одну войну, у меня, проведшего все три голодных года в осажденной столице, когда люди пожирали друг друга, слезы навернулись на глаза!
– Ути‑путичка, какой важный! Недовольный! Скулит, понимаешь! – Увлеченно сюсюкая, господин наместник просунул церемониальную трость между прутьями клетки и начал крутить ее богато декорированным набалдашником у самой морды несчастного зверя.
Сергамена примолк, затаился, но потом вдруг отодвинул лапой трость и искоса посмотрел на господина наместника со смесью снисхождения и презрения во взоре. Так сам наместник смотрел временами на своего сынулю, когда тот озорничал особенно тупо и непотребно.
Впервые я видел, чтобы так  смотрели животные.
– Ишь ленивый какой! Играться даже не хочет! – Господин наместник убрал свою трость и, кряхтя, выпрямился.
– Да ему просто не нравится, что дамы не обращают на него внимания. А вообще ужасно славный милашка! – увлеченно воскликнула Амела, молодая жена господина наместника, и бросилась к клетке. Она встала на корточки и просунула между прутьев половинку фруктового пирожного. – Киса‑киса‑киса! Киса… Ну что же ты? Да ты попробуй, оно же сладенькое!
Сергамена неприязненно отвернулся. Заметив, что девушка не прекращает домогательств, он положил голову на пол клетки и закрыл глаза лапами…
– Ну, не хочешь – как хочешь, – изрекла Амела, разочарованно надув губки. – Или, может, киска намекает мне, что пора рассчитать нашего повара? – добавила она, поворачиваясь в нашу сторону.
Мы все – я, казначей и недоросль – энергично заулыбались, одобрительно похлопывая себя по бедрам. Радзамтал и господин наместник тоже вежливо ощерились.
Пока что Амела была в силе – она еще не успела наскучить мужу и вроде как день ото дня становилась все влиятельнее. Над ее шутками настоятельно рекомендовалось смеяться, чтобы не впасть в немилость. Особенно это касалось «угрюмых, бессердечных старикашек» вроде меня. Да и казначею было чего бояться – ворюгам вопреки распространенному заблуждению живется несладко даже во времена преуспеяния.
– Кстати, а чем он все‑таки питается? Этот ваш зверь? – поинтересовался казначей. Он не утерпел и тоже подошел к клетке, придирчиво разглядывая медово‑желтые клыки сергамены, двумя клиньями разметившие его лилово‑розовую нижнюю губу.
– Питается он ослиным молоком. – Радзамтал сдобрил свой ответ вежественным поклоном.
– И все, что ли?!
– Абсолютно.
– А мясо, мясо ест?
– Насколько мне известно, не имеет такого обыкновения.
– И много ему надо молока? – не отставал казначей, который любил быть в курсе всех трат двора, вплоть до самых мелких, чтобы знать, откуда безопасней всего «отщипнуть».
– Одной миски молока ему хватает на сутки. А то и больше.
– Что ж, это хорошо. Очень хорошо, – довольно осклабился казначей – он ценил экономию.
– Но этого не может быть! Такой большой зверь не может довольствоваться такой малостью! – вознегодовал я. – И потом, эти его клыки… Ведь мать‑природа наделила его такими хищными клыками! Да и мы с вами едва ли можем удовольствоваться тарелкой молока. Что же говорить о таком исполине?
– Может так быть или не может, но так есть , милостивый гиазир Аваллис, – сказал Радзамтал.
– Я вижу, Аваллис, вы и в зверях тоже разбираетесь… – оживился господин наместник.
– Ну… я просто пытаюсь выяснить, как на самом деле… – пробормотал я.
– А раз вы разбираетесь, то вы будете за ним ходить!
– А что, это идея! – поддержала Амела.
– Но я не… я не достоин…
– Чушь, – припечатал господин наместник. – Вот и тварь, кажется, на вас с одобрением смотрит. – Клювообразным носком туфли он указал на изнемогающий от духоты подарок. – Вроде как вы ему больше других нравитесь…
– Но я даже не знаю, чем его кормить!
– Экий вы склочный тип, Аваллис. Сказали же вам человеческим языком: ослиным молоком! – раздраженно заметила Амела.
– Но я лекарь…
– А вы что, предлагаете мне конюха к нему приставить? Да вы хоть знаете, сколько он стоит?!

2

С тех пор как меня определили к сергамене, я, бросив дом и семью, жил с ним бок о бок на чердаке – наши комнаты разделяла только запирающаяся на засов дверь.
Первое время любопытствующие – родственники господина наместника, гости, придворные и те, кто, не скупясь на взятки, приобретал право поглазеть на сергамену, – осаждали нас неустанно.
Ежедневно на мою голову обрушивался град вопросов, частью незатейливых, частью коварных.
– Отчего шерсть на его голове седа, а туловище полосато?
– Самец или самочка?
– А команды он понимает?
Эти расспросы то и дело ставили меня в неловкое положение лентяя, не удосужившегося рассмотреть как следует порученную ему хитроумнейшую вещицу.
Однажды, например, меня спросили, какого он возраста. Детеныш? Или, может, уже стар? Что мне было ответить? Приходилось врать, что он в расцвете зрелости.
К счастью, буквально через несколько дней интерес к сергамене упал, и посетители перестали нас донимать. Лишь изредка навещал чердачные комнаты господин наместник – раздумчивый и сумасбродный, как всегда. В одно из таких посещений ему и пришло в голову передарить зверя императору, который, как нам стало известно, объявил о своем решении сделать завидный зверинец.
Если бы я не был лекарем, я, вероятно, тоже быстро охладел бы к сергамене. Но мне до всего было дело – тем более зверь и впрямь был необычаен!
На четвертый день нашего с ним совместного проживания сергамена занемог. Изо рта его сочилась серо‑зеленая липкая слюна, глаза подернулись мутной пеленой, хвост судорожно подрагивал. После подобное случалось с ним нередко, и я уже знал: опасности нет. Но тогда, в первый раз, я просто запаниковал! Объятый страхом, я встревоженно скакал вокруг клетки, словно тушканчик! Ведь произойди худшее – обвинение в нерадивости могло бы стоить мне репутации!
Прошло несколько часов, а я так и не решил, с какой стороны подступиться к зверю, как быть с его лечением. Какие уж тут лекарства, когда не было известно доподлинно, что он ест, кроме ослиного молока, бадья с которым ежевечерне оставалась почитай нетронутой!
И тогда я впервые отважился войти в клетку.
Зверь не сожрал меня заживо, не зарычал, не бросился. Впрочем, не было в его взгляде и одобрения. Я осторожно приблизился и положил ладонь на тяжело вздымающийся бок сергамены.
Он воспринял мои действия спокойно – даже не шелохнулся. Это меня ободрило, я возложил и вторую руку – словом, действовал по всем правилам врачебного искусства. Тут‑то меня и ожидали первые открытия…
О ужас!
Мои пальцы не ощутили толчков!
О да, сердце, имейся у зверя таковое, должно было биться под его толстой шкурой. Но я не ощутил биений!
Я приложил ухо к боку зверя. Ти‑ши‑на.
Позднее я убедился: у сергамены не было сердца. Просто не было.
Затем я выяснил и то, что кровь зверя не красна, подобно крови прочих теплокровных тварей, а имеет цвет обволакивающей гниющие отбросы плесени. Что его шерсть прочна, словно это и не шерсть вовсе, а тонкие серебряные ниточки, которые можно разрезать, но невозможно разорвать. А слюна сергамены застывает от соприкосновения с воздухом прозрачными каплями, чьи края остры, словно лезвия.
Если бы я знал заранее, каков сергамена, я, вероятно, изыскал бы предлог отвертеться от этой непростой роли. Шутка ли, на старости лет расширять свои представления о возможном?
По крайней мере я дознался бы у Радзамтала, что это за зверь и откуда он взялся. Я опоил бы Радзамтала, подослал бы к нему наемных головорезов – словом, не постоял бы за ценой. Увы, он улизнул в тот же вечер – даже на ужин не остался!
Нрав у сергамены был любознательный и беззлобный до апатичного. Когда я на свой страх и риск дозволил ему покидать клетку и свободно перемещаться в пределах комнаты (благо, когда кто‑то поднимался по скрипучей чердачной лестнице, было слышно с первых же ступеней), он тут же облюбовал себе место на подоконнике возле чердачного окна. Там, на подоконнике, он и полеживал, с интересом разглядывая придворный люд, играющий в мячи, флиртующий по кустам, словом, сибаритствующий. Иногда, когда там, на улице, происходило что‑то эдакое вроде дуэли, он делал мне знак головой – дескать, погляди, опять бездельники завелись с пол‑оборота!
При этом сергамене были присущи покладистость и сообразительность. Как‑то раз, когда я под предлогом ласки пытался ощупать его хребет и пересчитать ребра, тщась в результате составить представление о скелете вверенного мне зверя, он, утробно мяукнув (хотя на обычное мяуканье издаваемые им звуки походили как лязганье цепей на собачий лай), выгнул спину и, привстав на всех четырех лапах, напрягся. Кожа, последовав за мускулами, натянулась, и под ней явственно проступили кости. Вот, дескать, смотри и наслаждайся, мне не жалко!
Тогда‑то мною и была замечена невероятная гладкость его хребта, похоже, не членящегося на позвонки, чьи границы мне не составляло бы труда выявить! Тогда же я убедился: ребер у сергамены всего три. Они широки, плоски, словно лопатки, и сходятся на твердой, словно бы деревянной груди с ничтожно малым зазором.
Ни у одного известного мне зверя не было ничего подобного! В книгах, к которым обратился я в поисках аналогий, – тоже.
О да, мой сергамена был привязчив. Быстро распознав во мне няньку, он выделил меня из множества двуногих и впредь не скупился на знаки доброго ко мне расположения.
Он поворачивал голову, когда я появлялся, довольно пофыркивал, когда по одним ему известным признакам определял, что я в настроении поиграть с ним. А ночью, уловив отзвуки моей бессонницы, он по‑компанейски скребся в разделяющую наши комнаты дверь, участливо предлагая свое общество и как бы подтверждая тем самым установленный мною ранее факт: сергамена не спал.
Быть может, он и спал, но совсем не так, как спят люди или животные, смежающие веки и расслабляющие тело.
Подозреваю, он все‑таки выкраивал минуты для отдыха, раскидывая их по многоцветной ленте сменяющихся суток бледным пунктиром. От такого чудесного зверя можно было ожидать любых несуразностей. Любых.
Если бы оказалось, что сергамена, наоборот, спит все время, на ходу, воспринимая и меня, и все окружающее как один бесконечный, связный сон, – я расценил бы как должное и это.

3

Поделись я своими наблюдениями о сергамене с господином наместником, думаю, в лучшем случае зверя отослали бы назад, в Рин.
«Хорош подарочек! Прислал тут нам измененную  тварь!» – возмутился бы он.
В худшем же случае безобидное и, не постесняюсь сказать, красивое существо ждала бы гибель. Причем палачом‑отравителем определили бы именно меня.
«Вы же в этом разбираетесь, Аваллис? Я имею в виду – в ядах», – сказал бы господин наместник, а мне оставалось бы только исполнять.
Уж не знаю, как бы я скармливал сергамене яды…
Думаю, в конце концов измененного зверя сожгли бы заживо. Ибо нет ничего более ненавистного для людей, чем изменения и обращения  …
Подобные соображения отвращали меня от болтовни.
Очень скоро я наловчился скрывать и наиболее вызывающие признаки инаковости сергамены. Первым делом я приучил его в присутствии посторонних изображать умиротворенный сон. Дальше – выдрессировал его делать вид, что он с аппетитом ест.
Мой смекалистый зверь ловил учение на лету. Я даже не удивился бы, если б он оказался в состоянии решать те несложные задачки («У девочки было три ореха, у мальчика – два. Мальчик украл у девочки два ореха…»), над которыми бился под надзором наставника наш дорогой недоросль.
Таким образом, счищая с пола стекловидные лужицы слюны, аккуратно прибирая и уничтожая вылинявшую шерсть, отвлекая посетителей дурацкими побасенками от чересчур пристального разглядывания зверя, оправдывая его недомогания наукообразными рассуждениями о хрупкости тела, обреченного на разлуку с движением, я сохранял зверю жизнь.
Очень скоро подробности анатомии зверя перестали будить во мне волнение естествоиспытателя. Меня увлекли его повадки и способность мыслить. Я находил необходимым постоянно вынуждать сергамену к каким‑либо действиям, и мои ученые записки росли с каждым часом.
Надо сказать, пробы эти были взаимными. Ведь очевидно, что не только я знакомился с характером сергамены, но и он, не упуская случая, поступал сходно по отношению ко мне. Однажды мне даже начало казаться, что мы вот‑вот начнем вести беседы…
Как‑то утром я обнаружил сергамену у входа в клетку, в которую между тем я его уже два дня не запирал (двор выехал за город – любоваться цветением липы, которое в тот год выдалось отменно благоуханным).
Открывшееся зрелище оглушило меня. Передние лапы сергамены скованы цепями, его шея – сдавлена железным ободом, который стянут запертым на ключ замком! (Дело в том, что первоначально было решено держать сергамену не просто в клетке, но еще и в цепях. Дескать, дикому зверю ни за что не выбраться! К счастью, мне удалось отговорить господина наместника от этого никчемного издевательства над смирным зверем.)
Мое сердце тронула невыразимая жалость. Было что‑то безмерно, невыносимо трогательное в облике скованного зверя, я не сомневался даже в том, что ему больно: увитую сосудами шею сергамены железное кольцо сдавило насмерть, как бы не задохнулся!
Я не на шутку всполошился: вначале мне показалось, что некий злоумышленник жестоко разыграл меня.
Охая и причитая, я принялся разыскивать запасной ключ.
Перевернув вверх дном обе комнаты и не найдя искомого, я подошел к зверю и сел на табурет рядом с ним. Я решил приласкать страдальца, чтобы как‑то скрасить ему минуты ожидания.
Как вдруг сергамена широко растворил пасть. На его сухом языке меня ожидал… предмет моих поисков. Представьте, неким немыслимым образом он заковал себя сам!
Я осторожно вынул ключ из его зубастой пасти и в сердцах щелкнул зверя по носу – в знак того, что мне не понравился его розыгрыш.
Сергамена обиженно фыркнул, поднялся, одним прыжком вознесся на подоконник и отвернулся, с деланным увлечением глядя в окно. Всем своим видом зверь демонстрировал, что не желает иметь ничего общего с человеком, у которого отсутствует чувство юмора.
Мы еще долго дулись друг на дружку, но к вечеру сергамена первым пошел на мировую…

4

Я был так поглощен нашими бессловесными играми, что прознал о решении господина наместника расстаться со зверем, отдарив его императору, самым последним.
На наш чердак ворвалась орда слуг с пеньковыми веревками и шестами, ошалевшего сергамену, не оказавшего никакого сопротивления, загнали в клетку, ее вынесли во двор и погрузили на повозку, которая без промедления тронулась в путь.
Ошпаренный внезапными переменами, я проводил повозку до ворот, глупо причитая: «Как же так, господин наместник, как же так, господин наместник!»
Господин наместник меня, разумеется, не слышал. Окруженный придворной братией, он упивался похвалами в адрес своей не знающей равных щедрости – шутка ли, расстаться с такой редкостью!
Повозка скрылась из виду, а я побрел домой – впервые за этот безумный месяц.
Вопреки ожиданиям свидание с семьей не доставило мне радости.
Озабоченный мыслями о сергамене – как он, не станет ли ему дурно дорогой, – я был маразматически рассеян и лишь с превеликим трудом заставлял себя внимать путаным рассказам сыновей о том, как идет торговля в галантерейной лавке, которую держал старший, и не менее путаному отчету нечистой на руку домоправительницы.
Я с трудом дождался вечера, когда, исполнив долг хозяина и отца, я смог остаться наконец наедине со своими записями. Меня тяготила перемена. И привязанность мыслей к зверю, их зависимость от сергамены были мне неприятны.
В ту ночь я впервые за многие годы принял снотворное. Что мне приснилось? Думаю, понятно что – Зверь.

5

На следующее утро я, взломав заколоченную накануне дверь, вновь очутился на чердаке.
Мои вещи и книги уборщик свалил кучей у входа, но я на них даже не взглянул. Неведомо зачем я устремился в комнату, где еще вчера стояла клетка.
Клетки там не было. Зато меня ждал… сергамена.
«Неужто сбежал?»
Приветственно заурчав, сергамена повернул ко мне свою умную морду.
Зверь казался довольным и жизнерадостным!
Это сразу насторожило меня, знакомого с особенностями его конституции – даже самое вялое, самое кратковременное движение легко повергало сергамену в пучину бессилия, вызывало в нем размягчающую слабость, если не головокружение. А вот у сергамены, притихшего на подоконнике, никаких признаков головокружения не наблюдалось…
Но не мог же он сбежать, не предпринимая никаких физических усилий?
Его размеренное, ровное дыхание не давало оснований для предположений о побеге – он выглядел так, будто не менял положения тела несколько часов кряду!
«Они отчего‑то вернулись. Да‑да, вернулись. Господин наместник передумал… И приказал привезти сергамену обратно…» – рассудил я.
«Но где же тогда клетка? Где щетка и ведерко с водой?»
«И почему они не предупредили меня? Даже не послали за мной?»
Я потрепал сергамену за ухом, он радостно зафыркал и доверчиво уткнул свою большую узкую морду в мою грудь.
– Бяшка, мой котеныш, муркетик мой… Как я рад, что ты вернулся! – шепнул ему я, и он уморительно скривился, вроде как иронизируя над моими нежностями.

6

Через полчаса я запер сергамену на чердаке и спустился в гостиную. Вся компания была в сборе – дегустировали свежую липовую бражку.
– Смотрите‑ка, кто к нам пожаловал! Вы не забыли, кстати, что сегодня новолуние и хорошо бы сделать мне растирание? – воскликнула Амела.
– Да вы просто на умертвие похожи! Бледный весь! Неужто из‑за зверя этого? – проявил чуткость казначей.
– Никогда бы не подумала, что лекаришки бывают такими сентиментальными, – вполголоса заметила Амела.
– Да не расстраивайтесь вы, Аваллис! Подумаешь, одной тварью больше, одной меньше… – посоветовал мне казначей. – Вы бы, что ли, собачку себе какую завели…
– Или кошечку, – вставил господин наместник. – Чтоб на эту… как ее… на сермагену походила…
– На сергамену, – поправила мужа Амела.
– А я что сказал? Я так и сказал – «на сермагену»…
– Между прочим, ваш зверь уже преодолел четверть пути до столицы, – сказал казначей. – Только что приехал гонец, все доложил, честь по чести. Да не кривитесь вы так! Неужто вы не рады тому, что зверь теперь будет скрашивать досуг самого императора?
– Я рад, конечно, я рад! – поспешил заверить общество я.
– То‑то. А то ходите тут… Да с такой рожей вам не в лекари, а в гробовщики надобно!
– Между прочим, гонец пожаловался, что паршивая зверюга ничегошеньки не ест. Хоть бы не издохла раньше времени! – сердито сказала Амела.
– Авось не издохнет… – выразил надежду казначей.
– Признайтесь, Аваллис, это вы ее разбаловали, что она теперь харчами перебирает?
– Да нет, господин наместник, нет же! Кроме рекомендованного Радзамталом ослиного молока, я ничего зверю не предлагал!
– Не верю я вам, что‑то лицо у вас больно хитрое. А впрочем, ладно, ну ее к Шилолу, эту сер… сер… ну, эту тварь. Выпейте‑ка лучше бражки…
Я послушно кивнул господину наместнику и принял из рук вмиг сориентировавшегося слуги чашку, одним махом осушил ее и словно бы осмелел.
– Скажите, милостивый гиазир казначей, хороша ли стража? Я имею в виду, не сбежит ли сергамена по дороге?
– Да человек двадцать… или что‑то вроде того. Если она и от вас‑то не сбежала, такого немощного, то от них и подавно не сбежит, будьте уверены. И вообще далась вам эта тварь, Аваллис!
Вскоре общество отправилось обедать, я же, сославшись на приступ почечной колики, поспешил на чердак. Подъем по лестнице, который обычно давался мне не без труда, я преодолел с легкостью необычайной – за такими чудесами я и о возрасте своем позабыл.
Поначалу мне показалось, что сергамена пропал, – однако лишь показалось. Сергамена по‑прежнему был там.
Устроившись за отворотом съехавшего со стены гобелена, он, вкрадчивый и жеманный, величавый и осторожный, дожидался меня, вывернув передние лапы наружу так, словно это были ладони. Подушечки на них, пухлые, розоватые, круглые, были измазаны известкой – по всему видно, шкодник только что скреб когтями стену.
Такие непотребства ему строжайше воспрещались. Увы, он ни за что не бросал развлечения, выбирая моменты, когда меня не было рядом, а затем неумело утаивал следы своих безобразий.
Тем более странной выглядела эта его выходка, эта его поза, что она открывала мне обстоятельства, подразумевающие наказание.
– Ты хочешь, чтобы я поругал тебя, да? Поругал? Может, мне тебя еще и поколотить?
Сергамена несмело высунул морду из‑за гобелена. Но он не выглядел виноватым, напротив, глаза его сияли торжеством, а пасть была дружелюбно оскалена.
Все это ужасно меня растрогало. Я подошел к зверю и обнял его за шею.
– Потерпи, муркетик, потерпи. Я что‑нибудь придумаю. Заберу тебя отсюда… Обещаю. Только ты не высовывайся. Если кто‑нибудь тебя увидит, тебя отправят назад… Вот сейчас схожу домой, подготовлю там все…
Сергамена сощурился и кивнул, словно хотел сказать: «Славно придумано!»

7

Мой путь домой пролегал через гудящую разноголосицу базарной площади – я нехотя влился в торгующую, меняющую и бранящуюся толпу, согреваясь мечтами о непроницаемой тишине кабинета.
«Какое мне дело, – размышлял я, – до того, как сергамена очутился на чердаке? Допустим даже, что зверь раздвоился… Допустим, один сейчас там, в пути, а другой – вернулся ко мне… Ну и раздвоился… Ну и что? Пускай себе двоится на здоровье… Какая мне разница? Главное, что мой  зверь здесь… Между прочим, дома его можно премиленько устроить… И никаких клеток, никаких больше цепей… Главное, чтобы домоправительница не проболталась, дура старая…»
– Эгей! Милостивый гиазир лекарь!
Голос показался мне знакомым, и я остановился.
Я сразу узнал Радзамтала, племянника ринского наместника: мешком висящее дорожное платье, медно‑рыжая горшкообразная шапка, пышная ухоженная борода.
– Какими судьбами? – поинтересовался я.
– Да проездом, как раз вечером к господину наместнику хотел зайти. А что вы такой невеселый? Траур?
– Что‑то нездоровится…
– В добром ли здравии сергамена? – спросил Радзамтал.
– Знаете, как раз вчера его увезли… Увезли в столицу. Господин наместник решил преподнести его императору, для нового зверинца…
– Так вот оно что! – всплеснул руками Радзамтал. – Суду ясны обстоятельства, как говорится… То‑то, я вижу, вы распереживались!
– Не вполне понял ваш намек, – отозвался я как можно более холодно.
– Да нету здесь никакого намека. Я ведь тоже ходил за сергаменой, когда его подарили моему дяде. На своей шкуре испытал – каково это, привязаться к пустой игрушке.
– Что значит привязаться к «пустой игрушке»? Ведь это живое существо! Отзывчивое, ласковое, с чуткой душой… Если уж на то пошло, иные люди более заслуживают того, чтобы именоваться «пустыми игрушками»!
К моему величайшему изумлению, Радзамтал вызывающе громко расхохотался. Торговка сушеными фруктами поторопилась даже откатить свой передвижной прилавок, да оно и неудивительно: мои соотечественники боятся чокнутых…
Приступ смеха был столь длителен, что я уже собрался уходить, когда Радзамтал, вмиг угомонившись, удержал меня.
– Не обессудьте, Аваллис… Уж очень смешно все это выглядит… Я знаю, чем развеять вашу печаль. Дело в том, что зверь, которого я вам привез, – всего лишь искусно сделанная механическая кукла. Это подделка, имитация зверя. Немного механики, немного магии… Потому‑то у него и нет сердца. Зачем сердце кукле? Потому‑то он не спит и не ест. Вы меня понимаете? Что же до его так называемых повадок, то это не более чем воспроизводство тех клише, которые были заложены в его пустую голову нашим придворным магом. Собственно, я здесь для того, чтобы предупредить господина наместника, да и всех вас: у этой игрушки есть опасное свойство раздваиваться, выпускать фантом, и этот фантом может принести неисчислимые бедствия тому…
Я не дослушал его до конца: возмущение и ярость овладели моей душой.
Я вынул из голенища сапога тонкую спицу с крючком на конце – не раз и не два я извлекал ею рыбьи кости из горла несчастных обжор. Свободный конец спицы был заточен и смазан сильнейшим ядом – вот уже сорок лет спица служила мне незаменимым подспорьем в самообороне.
Радзамтал не успел даже окончить фразу. Короткий замах – и я насквозь проткнул его здоровую молодую печень…
Стремительно бледнея, Радзамтал упал, пронзительно завизжала торговка фруктами, случайные зрители бросились врассыпную, да и я поспешил скрыться, оставив Радзамтала корчиться в пыли.
Сострадание мне не чуждо. И все же мне не было жаль его, ведь он не понимал главного: есть вещи, не допускающие лжи, ибо ложь святотатственна.

Ялта
1994 г.

От автора

Стрельба из лука – одно из искусств, чья прелесть и строгая красота почти недоступны нашему современнику. И здесь некого винить, кроме пресловутого прогресса. Однако тех тысячелетий, когда лук был в почете у воинов и охотников, из истории просто так не вычеркнуть. Я уверен, до сих пор в душе каждого из нас живет способность искренне восхититься метким выстрелом мастера.
В рассказе «Мы неразделимы» выстроен треугольник человеческих отношений – и это, пожалуй, чем‑то роднит его с повестью «Ничего святого». Но на этот раз нервом сюжета становится не любовь, а красота, точнее – состязание различных воззрений на оную. Главный герой рассказа, молодой и мало смыслящий в жизни офицер по имени Гайс, стремится завести дружбу или, если так позволительно выразиться, две дружбы – с опытным военным инженером по прозвищу Убийца Городов и женщиной – непревзойденным стрелком из лука. Действие разворачивается в военном лагере, погруженном в вынужденное зимнее бездействие. Я надеялся передать особое нервное настроение, присущее всем военным лагерям, офицеры которого вдруг обнаружили, что предоставлены самим себе. И выразить словами чувства, которые рождает в душе человека соприкосновение с чужим совершенством.

Мы неразделимы

Площадка для стрельбы из лука с графлеными лицами мишеней и деревянным помостом для стрелка имела около семидесяти шагов в длину и двадцати в ширину.
Ее, как и Старый Дом, где ранее жил главнокомандующий доблестной армией Желтоколпачников господин Кнугеллин, а теперь обреталась его молодая вдова, госпожа Нимарь, построили за сто двадцать лет до начала этой войны.
За сто лет до осады Орина.
За это время туи, которыми площадка была обсажена со всех сторон, успели превратиться из застенчивых садово‑парковых барышень в расхристанных рослых бабищ, нахально растопыривающих буро‑зеленые пальцы и блудливо качающих юбками в лад каждому порыву ветра.
Ветра и снега на излете первого зимнего месяца, месяца Эдар, было особенно много.
Однако госпоже Нимари, казалось, все нипочем.
Снегопад рано или поздно уходил, уводя за собой метелицу. И Нимарь, пользуясь властью своего супруга, точнее, призраком его власти (ведь господин Кнугеллин, главнокомандующий армией Желтоколпачников, был уж два месяца как мертв), выгоняла солдат на улицу – утаптывать площадку и расчищать мишени. Учитывая, что осада Орина зашла в тупик и всю зиму герои только и делали, что морально разлагались, просаживая друг другу свое худосочное жалованье, командирам было не жаль оказать вдове господина Кнугеллина услугу.
В отличие от солдат и офицеров госпожа Нимарь упражнялась в стрельбе каждый день. В любую погоду. Бывало, даже затемно.
Говорили, что летом, когда жизнь в Аз‑Зуме кипела и пополнения в лагерь прибывали каждую неделю, на ее тренировки ходили смотреть целыми полками.
Зрители уважительно кланялись одетой в мужское черноволосой даме, чинно рассаживались под туями, доставали фляги с вином и, изредка перешептываясь, следили за тем, как несутся в цель стрелы с орлиным оперением, выпущенные Нимарью из дебелого грютского лука.
Лук Нимари был увесист, плечист, имел шелковую тетиву, а его прицельная рамка грацией своей повторяла черномагический знак Торжествующей Смерти.
В стрельбе Нимарь была безупречна.
Ходили слухи, будто приходилась она незаконнорожденной дочерью легендарному лучнику Тенеле – он обучал воинским искусствам самого сотинальма, пока не ввязался в придворный заговор. Заговорщики были разоблачены, Тенеле сварили в масле словно какого‑нибудь поросенка.
Согласно другой версии, Нимарь получила мастерство в дар от Черного Сокола, самого несговорчивого из демонов воинского дела, в обмен на клятву не разделять свое ложе с мужчиной. Разумеется, вторая версия пользовалась в лагере неизменной популярностью, поскольку хорошо сопрягалась с нелюбезным, неженским каким‑то поведением самой госпожи Нимари – прямой, молчаливой, в правильном белом лице которой было что‑то крысиное.
По мере того как Оринская кампания утопала в крови и унынии, зрителей у Нимари становилось все меньше. Ведь и впрямь чужое совершенство надоедает.
Когда в лагерь прибыл Гайс, молодой восемнадцатилетний аристократ из угасающего южного рода, Нимарь тренировалась в священном одиночестве.

Кружил вьюгой первый день второго зимнего месяца, когда Гайс впервые увидел стреляющую Нимарь.
Нахохлившиеся туи кое‑как защищали площадку для стрельбы от шквального ветра. Но холодина была, как говаривали в лагере, «не детской».
Тем не менее Нимарь упражнялась как будто летом – в кожаных штанах и замшевых сапогах на тонкой подошве, без шапки. Шнуровка тесно прижимала обувь к подъему ноги и икрам молодой женщины, ее маленькие стопы при смене стоек вытанцовывали на помосте петлистые фигуры.
Единственной уступкой морозу со стороны Нимари была странная, плотно облегающая торс конструкция вроде шерстяной куртки, черные вязаные рукава которой с кожаной накладкой‑крагой (Гайс помнил, что крага защищает предплечье лучника от удара тетивы, но он ни разу не видел, чтобы тетива и впрямь предплечье Нимари задевала) плавно переходили в… обтекающие руки перчатки, причем переходили таким манером, что получался единый, непонятно как прозывающийся предмет одежды.
Местные женщины с упоением злословили по поводу этого одеяния.
Говорили, что руки Нимари страшно обгорели во время давнего пожара, что она не разоблачается даже дома – самой‑де смотреть противно.
Но Гайс, которого научили думать о людях хорошо, в пожар и уродства не верил. В конце концов, для лучника перчатки – все равно что для наездника сапоги. Без них – никуда. Лучшая лучница Левобережья днями не снимает перчаток? Что ж, да он и сам – довольно посредственный, нужно сказать, наездник, – бывало, спал в сапогах!
…Налетел злой ветер, и Гайс, который кутался в отцовскую волчью шубу с молевыми проединами на воротнике, зябко поежился – ему вдруг стало холодно «за Нимарь». «Бедняжка», – подумал он.
Гайс поприветствовал молодую вдову и направился к бревенчатой скамье, кое‑как расчищенной от снега.
Все полчаса, что длилась тренировка (Нимарь выпустила не менее двухсот стрел!), он не сводил взгляда с дивной лучницы, каждое движение которой, казалось, было отлито прямиком со своего небесного прототипа.
Вытягивая стрелу за стрелой из прибедренного колчана, госпожа Нимарь стреляла стоя, с колена, с корточек, раз от разу поражая деревянные мишени – развешенные, расставленные на разных высотах – и, случалось, даже расщепляла предыдущую стрелу последующей.
Восторг, милостивые гиазиры!
Глаза Гайса горели.
Нарезая тонкими ломтями ледяной воздух, лучница Нимарь, казалось, пребывала в своем приватном волшебном пространстве, в этаком эластичном, подсвеченном размытым золотым сиянием, коконе. И в этом пространстве не существовало ничего, кроме ее пружинистого тела, ее тяжелого лука с гордо развернутыми плечами и ее стрел, которые ретивыми дюжинами рвались к цели. И каждая встреча ее стрелы с целью делала небо над оставленным богами лагерем Аз‑Зум на толику хрустальнее.
Вдова военачальника Кнугеллина не ответила на приветствие Гайса. Но Гайс легко нашел этой невежливости оправдание. «Она меня не видит. Сконцентрировалась. Так нужно».
Когда же он бросился помочь Нимари со стрелами (голова центральной мишени превратилась в фантасмагорического ежа, ежа предстояло облысить), она остановила его коротким рубленым жестом – как будто был он не имперским офицером, но рабом или слугой, недостойным благородного слова.
Уходя, Нимарь также не подумала попрощаться со своим единственным зрителем. Гайс снова наплел себе нечто утешительное про концентрацию и медитацию.
Сюжет повторялся почти две недели – менялась разве что температура воздуха и прическа госпожи Нимари.
Гайс здоровался, Гайс прощался, Гайс улыбался, когда Нимарь делала особенно красивый выстрел или поражала трудную мишень (правда, извлекать из мишеней стрелы он больше не пытался, ему объяснили – это дурной тон). А Нимарь – ничего. Ни‑че‑го.
Даже не смотрела в его сторону.
Почти не смотрела.
В конце третьей недели Гайс почувствовал себя вконец униженным. И счел поведение Нимари оскорбительным.
– Ты просто не туда ходишь, малыш, – доверительно скалясь, сообщил ему старший офицер Симелет. – Вместо того чтобы следить за этой ведьмой, сходи лучше в поселок, к девчатам.
«У девчат» Гайсу не понравилось. Девушка по имени Ги, с которой ему довелось любиться, была рыхлой, скользкой (товарки натерли ее телеса фенхелевым маслом) и нестерпимо много говорила.
«Даю тебе сразу совет, красавчик: как пойдете воевать, ты особенно не подставляйся. Убьют запросто! У меня тут один художник был, приехал писать покойного господина Кнугеллина. В первый же день напросился с ребятами в дозор. Так его там и убили. Только и оставил о себе памяти, что сумку с красками. Лучше бы там вещи были носильные».
Но самое ужасное – доброкачественные механические ласки Гайса действительно возбудили его подругу.
Как ни странно, это показалось Гайсу еще более гадким, чем если бы стоны были, как обычно, поддельными.
Другие девицы оказались не лучше.

* * *

Гайс держался целую неделю. А потом снова отправился к Нимари.
День стоял погожий. Блистал самоцветной пылью снег на площадке.
Когда Гайс проходил на «свое» место, Нимарь наконец удостоила его тяжелым серым взглядом. Сердце Гайса заколотилось. Ему вдруг стало отчетливо ясно, словно бы кто‑то посторонний вложил ему эту ясность готовой прямо в голову: его отсутствие было замечено, и, не исключено, по нему скучали!
В тот день состоялся их первый с Нимарью разговор. Нимарь как раз доставала лук из старинного, украшенного фигурами борющихся чудищ футляра.
– Зачем вы сюда приходите? – спросила она.
– Просто смотрю, как вы стреляете. Люблю смотреть, как тренируются мастера… Я ведь в этом тоже немного разбираюсь… – соврал Гайс.
– Думаю, что не разбираетесь, – сказала Нимарь, всем своим видом выражая сомнение.
– Откуда вам знать? – Щеки Гайса покраснели.
– Те, кто разбирается, никогда не смотрят на мишени. Когда тетива выбрасывает стрелу, настоящие ценители искусства наслаждаются быстрым движением уходящей к колчану руки лучника. А бывает – тем, как лучник изменяет исподволь линию прицеливания. В конце серии знатоки любуются подрагиванием уставшей тетивы. А те, кто разбирается в стрельбе не хуже меня, обычно не сводят глаз с моей левой руки, желая вызнать мою тайну…
– Ну… По‑моему, это не догма…
– Это не догма, – согласилась Нимарь, поправляя войлочный колчан, из которого, словно невиданные тропические цветы из вазы, торчали стрелы с окрашенным алой краской оперением – такую яркую стрелу не потеряешь даже на поле битвы, не то что на площадке.
Нимарь взошла на помост и, вмиг позабыв о Гайсе, замкнулась в своем золотом коконе.
В тот день она истово отрабатывала различные стойки, с особенным тщанием – боковые. И кажется, стреляла с закрытыми глазами (тут, впрочем, Гайс не был уверен).
Складное тело танцующей на помосте лучницы словно бы вибрировало от неведомых высоких энергий, невесть откуда приходивших, невесть куда шедших. И восхищало больше всего ведь то, что Нимарь не страшилась их, но привечала, не разваливалась на части от этой искристой встряски, а, напротив, уверенно парила в огненном море, упиваясь текущей через нее и ее лук силой, способной испепелить иной город… Так уж получилось, что слепой дождь этой благодати задел беднягу Гайса своим роковым краем: следя за выверенными движениями сильных бедер Нимари, стрелявшей из полуприседа, Гайс вдруг почувствовал такое неудобосказуемое возбуждение, что сразу после зрелища отправился в поселок к беспутной Ги. Ему нужно было поскорее затушить бушующий в теле высокий пожар. Так иные жрецы после окрыляющих ритуалов тайком налегают на бобы с тушеной свининой…
Гайс сам не знал, как получилось, что вдова господина Кнугеллина стала для него такой желанной. И перестала быть просто мастером, просто «госпожой Нимарь».
Думать об этом Гайсу было и странно, и страшно.
Получалось, что одного жеста Нимари теперь было достаточно, чтобы раздраконить его чуткое нутро до того хныкающего, «на все согласного» состояния, бесценных истечений которого иные содержанки добиваются от своих мужчин годами, пестуя последних самыми несусветными ласками…

Дивно, но каким‑то еще более дивным образом Нимарь проведала про эти новые настроения Гайса. И через несколько дней снова с ним заговорила.
– Зачем вы ходите в поселок? Я хочу сказать – к девкам? – строго спросила она, и ее ясные серые глаза ударили, как два кинжала.
Взгляд этот, вопрос – обескуражили Гайса. Благородные дамы, которых ранее знавал Гайс, настолько старательно делали вид, что никаких «девок» не существует в природе, что однажды сами начинали в это верить.
– Плоть слепа… Она требует… – промямлил он, от Нимари виновато отступая.
– В таком случае зачем вы ходите ко мне?
– Это же совсем другое… Это для души… Стрельба из лука – великое искусство…
– Вы говорите, что это великое искусство. А сами даже не знаете, куда тянут тетиву – к груди или к уху… – саркастически заметила Нимарь.
– Не обязательно ведь уметь танцевать, чтобы любоваться танцовщицами!
– Не аргумент. Люди, никогда в своей жизни не танцевавшие, любуются танцовщицами только потому, что хотят овладеть ими. Или мысленно овладевают ими, пока те танцуют.
Гайсу стало неловко. Ведь Нимарь была права. По крайней мере, что возразить ей, он не знал.
– Но мне очень нравится смотреть на вас!
– Вот именно. Но когда вы смотрите на меня, вы думаете вовсе не о стрельбе из лука…
– Это верно… С недавних пор так и есть… Только что теперь?
Ответ на этот риторический вопрос у Нимари был готов.
– Сколько вы платите Ги за одну ночь? – деловито спросила она.
– Четыре авра.
– Значит, за наблюдение каждой моей тренировки вы будете платить столько же.
– Но зачем вам это? Разве у вас нет денег?
Нимарь отвела взгляд и нахмурила брови, словно бы решая, стоит ли собеседник ее дальнейших объяснений.
– Дело не в деньгах, – сказала она наконец. – У меня другая цель. Назначая плату, я надеюсь, что, может быть, когда‑нибудь вам станет противно смотреть на меня как на продажную женщину и вы начнете смотреть на то, как я стреляю? А может, у вас просто кончатся деньги, и вы прекратите оскорблять мое искусство своей похотью. Так что – идет?
– Если вы настаиваете… – Гайсу было очень горько, стыдно. «И как она прознала?»
– Только пообещайте, что будете держаться своего слова. И не станете подглядывать за мной.
– Да, обещаю…
После этого разговора Гайс ходил к Нимари еще три недели. Как и было условлено, он клал в мешочек, который Нимарь оставляла в сугробе у входа на площадку, четыре авра и ковылял на свое место. Более они не разговаривали.
Стрелы исправно клевали мишени, свертывался воронкой вокруг лучницы золотой круговорот, но похоть не уходила.
Как и предрекала Нимарь, вскоре деньги у Гайса закончились.
Он решительно залез в долги, но это ненадолго отсрочило развязку.
Настал день, когда последние четыре авра, вырученные за серебряную цепочку (раньше на ней красовался медальон), плюхнулись в бархатную пасть привратной мошны. Ночью Гайс не сомкнул глаз – даром что весь день скрипел снегом на рекогносцировке вражеских позиций и невероятно умаялся.
«Что я теперь буду делать?» – всхлипывая, спрашивал он у постельных клопов. И калачом сворачивал свое большое несчастное тело.
Эта стрельба стала для него чем‑то вроде вина для пьяницы. А то и хуже.

* * *

В один из этих страшных дней в лагерь прибыл невысокий, желчный, лысый человек сорока с лишним лет, прозывавшийся Убийцей Городов.
У него было аютское имя – Нерг Све Дулс. Но звали его попросту Нергом.
Он был военным инженером, и далекая Главная Квартира устами сопроводительного письма возлагала на него «значительные надежды».
Предполагалось, что под патронажем Нерга будут собраны новейшие машины. Неуязвимые осадные башни на громадных понтонах подойдут к внешнему обводу вражеских укреплений, и старательные землеройные колеса брешируют валы. Вместе с ними на сотнях барок в атаку пойдет пехота.
Когда внешний обвод падет и саперы наведут мосты, в ход будут пущены камнеметы, мощные дрыганья и ляганья которых положат конец интриганству владык ненавистного Орина посредством сокрушения капитальных городских стен. Начало новой кампании было назначено на Эсон, второй весенний месяц.
Разобранные узловые механизмы машин прибыли вослед Нергу. Закипела работа.
Гайс недоумевал, почему Нерг, человек образованный, родовитый, занятой и вдобавок немолодой, избрал себе в друзья именно его.
Гадал, что за соображения заставляли Убийцу Городов предпочитать его малахольное общество обществу ну хотя бы старшего офицера Симелета. Объяснения Нерга – «вы мне просто симпатичны, вот и все» – его как бы не совсем убеждали.
Случалось, мучили Гайса совсем уж неблаговидные подозрения, касающиеся «не той» любви, стыдобной товарки всех затяжных военных кампаний. И кое‑что эти подозрения питало. Например, Нерг не ходил «к девчатам», коллекционировал статуэтки из моржового бивня, изображающие пляшущих нагишом мальчиков (жены зажиточных северных варваров ставили такие на домашние алтари, когда хотели забеременеть сыном), как бы невзначай он касался то плеча, то запястья Гайса своей большой лопатообразной рукой с мутными овалами ногтей, был бы только повод…
Но когда их с Нергом дружба отпраздновала значительный срок в две недели (на войне все случалось быстро, влюбиться насмерть можно было за день, крепко подружиться – за три), Гайс успокоился, раскрылся. И даже начал с Нергом осторожно откровенничать.
По вечерам они играли в Хаместир.
Выходило, что Гайс всегда проигрывал. Но он не обижался. Ведь роскошный, вышколенный ум Нерга был не чета его зеленому пугливому умишку, как мул не чета рысаку.
Играли они «на интерес» – к превеликому сожалению Нерга, который был болезненно азартен.
– Хуммер тебя возьми, Лу! Тебе же платят жалованье! И куда ты его деваешь? – возмутился однажды Нерг.
(Он частенько звал Гайса «Лу», в память о своем погибшем брате, на которого, по уверениям инженера, Гайс был очень похож. Привыкнуть к этой прихоти Гайсу было нелегко.)
– Жалованье совсем куцее… – вздохнул Гайс.
– Послушай, ну даже ведь куцее жалованье за один день не потратишь! Я своими глазами видел бумаги. Вчера ты получил шестнадцать авров. И где они? Ведь мы же весь вечер провели вместе! Ты что, откладываешь себе на похороны, хуммерово отродье?
Пришлось Гайсу рассказать Нергу историю с Нимарью. Кое‑что он, правда, опустил. В первую голову – золотую занозу того дня, когда он «впервые»… И топкую, зудящую, сладкую боль неутолимого желания, в которой каждый раз барахтался его рассудок, когда Нимарь рассчитанным движением вынимала стрелу из стремительно пустеющего колчана.
– Ну и дрянь, – резюмировал Нерг. – Вот уже сука!
– Почему «сука»? – У Гайса даже во рту пересохло, так это было неожиданно.
– Потому что сука. Пошлая старая дура, – проворчал Нерг, играя желваками.
– Почему «старая»?
– Ты знаешь, сколько ей лет, Лу?
– Знаю. Много. Кажется, двадцать семь. Но ведь она выглядит моложе…
– Какая разница, как выглядит, важно, что есть на самом деле!
– Но я не собираюсь к ней свататься…
– Только этого не хватало! Смотри, с такими тетками не шути! Охнуть не успеешь, как…
– Как – что? – Глаза Гайса гневно сверкнули.
– Как – все. Ты думаешь, зачем она все это организовала?
– Что «организовала»?
– Ну… зачем морочит тебе голову? С этими деньгами, с этой всей «философией»? Высокое искусство… Высокие чувства… – Нерг небесталанно перекривлял Нимарь, даже, пожалуй, слишком хорошо для человека, который утверждал, что с вдовой военачальника почти не знаком. – Она морочит тебе голову, чтобы ты, мой молодой друг, влюбился в нее без памяти! И волочился за нею. И стоял у нее под окнами, обливаясь слезами отчаяния. И все такое прочее… Читал небось в книжках…
– Послушай, Нерг, я тебя очень уважаю, – стараясь казаться невозмутимым, сказал Гайс (он очень гордился тем, что с недавних пор они с Нергом на «ты»). Его лицо пошло малиновыми пятнами. – Но, по‑моему, ты говоришь вздор. Зачем Нимари, чтобы я за ней волочился?
– Ответ прост: ты неизъяснимо красив, мой друг! Бабы с ума сходят, когда видят молодых людей с золотыми волосами и с янтарным взглядом доброго божества. Насмотревшись на смазливых молодых офицеров, женщины вроде Нимари становятся хищными, изобретательными! Чтобы затащить таких, как ты, в постель, они пойдут на любые ухищрения! Не пожалеют времени! Войдут в сговор с самыми отъявленными демонами! Но… Я уже читаю беспокойство в твоих глазах, мой дорогой Лу… Уверяю тебя, что лично мне на твои золотые волосы положить с прибором.
Гайс почувствовал себя стесненно, ведь Нерг прочел его потаенные страхи. Но он не выдал себя и даже улыбнулся.
– Ты ошибаешься, Нерг. Нимари совершенно незачем завлекать меня в постель, – как мог спокойно сказал Гайс.
– ???
– Потому что ей достаточно поманить меня мизинцем. И я приду. Приползу на брюхе.
– У‑у‑у! Да наш Лу, как я вижу, серьезно болен! – В глазах Нерга зажглись озорные искорки.
Гайс понял, что тему разговора необходимо сменить, да побыстрее. Потому что невыносимо…
– Знаешь, что я тут подумал… Если тебе действительно нужно непременно играть на деньги, тогда, пожалуйста, займи мне… ну хотя бы сорок авров. – В голосе Гайса звучала мольба.
– Давайте‑ка посчитаем, милостивые гиазиры… – Желтое, морщинистое лицо Нерга исказила ядовитая ухмылка. – Сорок авров – это в аккурат десять встреч, нет‑нет, не с Ги! Десять встреч с прекрасным! С искусством поражать цель, воспарив мыслью над убожеством земного! Ага‑ага…
– Не будь гадким, Нерг… – Гайс мученически поморщился. – Сделай, как я прошу.
– Хорошо. Не буду гадким. Хотя я не гадкий, а честный. Я пойду тебе навстречу.
Лицо Гайса оставалось вежливо‑безразличным, но его руки, вспорхнувшие с колен и сомкнувшиеся в замок на груди, выдали его ликование.
– Подожди радоваться. Ты меня не дослушал… – вкрадчиво продолжал наблюдательный Нерг. – Я займу тебе денег только на то, чтобы ты мог играть со мной в Хаместир, как играют мужчины. А не на то, чтобы ты портил себе кровь, изучая сухие прелести этой хитроумной дряни. Поэтому я оставлю эти деньги у себя. Положу их в эту шкатулку. И ты будешь брать отсюда перед каждой игрой…
– Я могу отказаться?
– Нет. Ты же дворянин, тебе нужно держаться своих слов. Ведь ты сам попросил, чтобы я занял тебе на игру, разве нет?
– Хуммер тебе в ухо, Нерг.
– Тебе, Лу. Тебе.

После этого разговора с Нергом прошло десять дней. Хмурых, саднящих, одиноких.
Новое жалованье было пущено Гайсом на уплату старых долгов.
Ту же участь разделил и серебряный медальон, подаренный Гайсу сестрой (розовый маленький нос, бархатная лента с фальшивой слезой на шее, глаза‑незабудки). Гайс как раз отбывал в действующую армию, вокруг в голос, никого не стесняясь, плакали незнакомые женщины, только сестра зачем‑то пыталась шутить…
Миниатюрный портрет в сердцевине медальона написал покойный отец Гайса. Тогда сестра была еще совсем девочкой, а отец казался здоровым и полным сил. Получалось, что вещица эта – двойное напоминание о невозвратимом.
Как на беду, вырученные за медальон деньги тут же прибрал к рукам один из Гайсовых кредиторов, некстати повстречавшийся в дверях у скупщика.
На душе у Гайса стало совсем гадко – ведь он рассчитывал опустить эти деньги в мешочек госпожи Нимари. Если бы не этот расчет, он не решился бы продать медальон. Ведь деньги, вырученные за нечто, родное душе, позволено тратить лишь на нечто, столь же ей родное…
Вечером Гайс решился. Он подкараулил Нимарь, в тот день упражнявшуюся в сумерках, когда она выходила из своего туевого, с присвистом, снежного королевства.
– Вы же дали слово, что не будете подсматривать? – сердито сказала лучница.
– Я не смотрел. Дожидался, пока вы окончите.
– Зачем вы пришли?
– Я хотел просить вас сообща переменить наш уговор…
– У вас кончились деньги?
– К сожалению, да. И самое печальное, что в долг мне больше не дают.
– Значит, мое искусство вас разорило… – серьезно и даже, пожалуй, расстроенно сказала Нимарь и на несколько секунд застыла, о чем‑то своем размышляя. – Что ж, я переоценила ваш достаток… Но… Ведь в том, что у вас теперь нет денег, есть и хорошие стороны?
– Неужели?
– По крайней мере вы не ходите к девкам. И вам не страшны дурные болезни…
– Гм… Я никогда не смотрел на это с такой стороны…
– Вот и напрасно. Знаете, от чего умер мой муж? Вы думаете, он погиб на поле брани? – Нимарь издала горький смешок, который повис в воздухе колючкой.
– Наверное, вам холодно вот так стоять? Может быть, наденете мою шубу? – предложил Гайс, распахиваясь.
– Лишнее. – Нимарь взглядом остановила его. – Скоро мне станет холодно, и я просто уйду. – В подтверждение своих слов она сделала несколько робких шажков к Старому Дому.
– Постойте, госпожа Нимарь! – выпалил Гайс, как показалось ему самому, излишне плаксиво.
– Что?
– Можно я буду смотреть на вас… без денег?
– Это совершенно исключено. По крайней мере пока вы не полюбите искусство стрельбы из лука хотя бы в одну десятую от того, как люблю его я.
– Я стараюсь… Честное слово…
– Врете. С утра вы изводите солдат бессмысленными упражнениями, потом обедаете, пишете домой, вечером играете в кости со старым циником Нергом.
– Мы играем в Хаместир, – зачем‑то уточнил Гайс.
– На любовь к стрельбе из лука у вас просто не остается времени, – окончила Нимарь и полоснула Гайса стальным взглядом.
– Но ведь есть еще ночь! – нашелся тот.
– Ночью вы думаете о любви. И о совокуплении…
– Все это верно, – пристыженно откликнулся Гайс, как вдруг вспомнил об уговоре с Нергом. – Но… может быть, я буду смотреть на вас «в долг»? И отдавать этот долг, ну… по мере поступления ко мне средств? Матушка писала, что в скором времени…
– В долг не пойдет. Вероятно, с этого дня я буду брать с вас другую плату… Еще не придумала какую. Может быть, цветами? – Нимарь повела плечом, и впервые за все время их с Гайсом знакомства уголок ее губ тронул смутный призрак настоящей улыбки.
– Но ведь зима!
– Вот именно! Полюбить искусство стрельбы из лука еще труднее, чем достать зимой цветы. Подумайте об этом, – отчеканила Нимарь и зашагала к своей калитке.
– Цветы? Тогда какие цветы вы любите больше всего? – спросил Гайс, ее покорно нагоняя.
– Гэраянские фиалки.
– Гэраянские фиалки?
– До свидания.

Как ни крепился Гайс, а вечером выболтал все Нергу.
– Я же тебе говорил – она тварь! Заманивает тебя! Издевается!
– Да ты что! – Гайс вспомнил выражение лица Нимари, когда она предостерегала его от болезней. – Наоборот, она обо мне заботится… О моем здоровье…
– Не обольщайся, Лу. Она просто хочет, чтобы ты достался ей чистеньким…
– А что, это правда… про Кнугеллина? Что он…
– …умер от «зеленки»? – окончил за Гайса Нерг.
– Угу.
– Нимари лучше знать, какого цвета был мужнин фрукт, когда его тело жарилось на погребальном костре. – Нерг похабно осклабился.
– Слушай, ты когда‑нибудь видел гэраянские фиалки? – спросил Гайс, с мечтательнейшим выражением лица расставляя на своем клине доски Хаместира костяные фишки.
– Видел. Маленькие, бархатистые, густо‑синие, с желтым глазком, на толстых сочных ножках. Долго не вянут.
– И где их берут?
– В горах Гэраян, мой молодой друг.
– А ближе?
– Ближе только наши, убогие. Еще пару недель – и появятся. А зачем тебе?
– Нимарь просила.
– Нимарь? Просила? Совсем сошла с ума, сука.

Ночь раскинула свои ватные крылья над долиной речки Вера, мутные воды которой несколькими лигами ниже по течению входили в облый, черный Орис.
На своем вороном мерине по кличке Щука Гайс подъехал к караулу, повертел перед носом у мятого спросонья офицера Вратной Службы поддельным разрешением Симелета. И выехал из лагеря.
Две двадцатипудовые створки лагерных ворот, что были сработаны из кое‑как обструганных бревен лиственницы, тяжело сошлись за его спиной. От этого гулкого звука по спине у Гайса побежали мурашки. Он уже начинал нехотя осознавать, на какую чудовищную авантюру толкают его упрямство, юная дурь, похоть… или все это вместе плюс любовь к стрельбе из лука?
Но повернуть назад означало струсить. А трусость Гайс по молодости лет считал недопустимой, непрощаемой.
Темпераментно перетянув Щуку хлыстом, он поднял коня в резвый галоп и двинулся по направлению к броду через Веру.
Теплый воздух ласкал лицо и руки, исходила испариной дорога, ночь случилась почти весенняя. Впрочем, вокруг было еще белым‑бело от снега.
Казалось бы, какие тут могут быть цветы?
Однако благодаря мощной дальноглядной трубе, которую днем Гайс одолжил у Нерга, он выяснил: южный берег Веры уже полностью освободился от снега и… кажется, цветет!
Конечно, на таком расстоянии разобрать, есть ли под деревьями фиалки, не получалось, но Гайс был готов прозакладывать ухо Хуммеру, что их там полно.
Путь до брода занял чуть больше времени, чем рассчитывал Гайс. И не только распутица служила тому причиной – старой военно‑полевой истины о том, что ночной путь всегда длиннее такого же дневного, Гайс не знал. Да и откуда? Ведь Аз‑Зум был его первым лагерем. А это путешествие – первой ночной вылазкой на территорию врага. Да‑да, на южном берегу Веры начиналась вотчина Белоколпачников.
Дорога привела его прямиком к броду. И в самом деле, чем ближе к реке – тем больше проталин. А на этих проталинах…
Но напрасно Гайс уминал коленями прелую перину коричневых прошлогодних листьев, обшаривал поляны, щелкал огнивом, таращил в сумрак глаза. Ни одной озорной фиалочьей мордки не улыбнулось ему, ни один глазурованный листок не приласкал пальцы. Но тут Гайс вспомнил, что, согласно уверениям кухарки Нерга, фиалки растут лишь на южном берегу. Выругался – и возвратился в седло.
Рослый, крепконогий и усердный в работе мерин Щука вопреки своему речному имени входить в воду не желал категорически – сначала были уговоры, потом хлыст.
Даже сухарь, найденный Гайсом в нагрудном кармане, делу не помог.
Над речкой стелился черный с проседью туман, от воды поднималось неудобоописуемое органическое зловоние. Брод выглядел опасным. Пожалуй, только «рациональными аргументами», которые боготворил Нерг, можно было заставить коня пройти по песчаной отмели на тот, уже коричневый, а не чубарый, берег. Если бы только Щука слушал «рациональные аргументы»!
Гайс уже смирился с тем, что Щуку придется привязать на северном берегу, когда тучи чинно расступились и над черным лесом повисла низкая луна.
Появление хозяйки неба оказало на настроения Щуки нежданное целительное воздействие – он позволил увлечь себя в воду!
Дальноглядная труба не обманула: лесок на боку упитанного хряка, коим представлялся со смотровой башни лагеря Желтоколпачников южный берег Веры, был свободен от снега, по‑весеннему пахуч, а кое‑где ковер из старых листьев даже успел просохнуть. Как тут не быть фиалкам?
Гайс кое‑как привязал Щуку и бросился на поиски. К несчастью, луна пропала из виду вместе с бродом – видимо, исполнив роль небесной врачевательницы нервных меринов, она сочла, что внизу больше не нуждаются в ее услугах.
В лесу вдруг стало совершенно темно.
Из наседельной сумки Гайс извлек миниатюрную лампу, с какими ходят на ответственные темные дела уважающие себя лазутчики‑вредители (она тоже была позаимствована у Нерга). Поджег фитилек.
Шурша листьями, Гайс брел вверх, к маковке лесистого холма.
Да вот же они, первые фиалки, милостивые гиазиры! Короткие, с холодными, бледно‑красными стеблями, похожими на дистрофичных червей. Гайс сорвал одну, еще и еще. Все сплошь бутоны! Ну пусть недозрелые, измазанные в лесной, деревом пахнущей грязи – главное, что фиалки! Может, если пройти выше, туда, на самую лысину холма, которую солнце пропекало особенно прилежно, там найдутся уже и распустившиеся, более казистые, какие‑нибудь «махровые»?
Вверх, вверх, сквозь голые кусты, туда, где сереет сквозь ветви поляна…
Сума Гайса вздулась, словно брюхо жадного жвачного животного, схарчившего две дневные дачи сена. А он все дергал, укладывал, приминал – с напористым упоением молодого любовника, впервые допущенного в святые влажные области.
В эти минуты Гайс думал о Нимари.
Вначале Нимарь, конечно, глянет на цветы исчужа, но студеное ее сердце вскоре оттает, ведь она почувствует, как нелегко это было, как опасно… Искоса поглядывая на млеющего от радости дарителя, она поднесет цветы к лицу, прикоснется к сине‑розовому фиалковому кружеву губами, которые от этого прикосновения станут тотчас уступчивыми, мягкими… или по крайней мере перестанут быть такими безучастными.
…Где‑то внизу заржал Щука. Гайс вздрогнул.
Отвязался? Надо же было о нем забыть! А если волки? Да мало ли что!
В той же стороне Щуке нервно откликнулся чей‑то скакун.
Сердце Гайса трижды увесисто бабахнуло. Волки отменяются. Грядет выяснение отношений.
Оттуда же, снизу, послышались приглушенные шепотом реки голоса – говорили, кажется, на варанском.
«Да что там такое?»
Затушив фонарь и прижав сумку с фиалками к груди, Гайс бросился на звуки. Метались длинные темные тени, хлестали ветвями дерева, хрустко и жалобно стонал сухостой, нечто сопело и хлопало.
Звуки говорили вот о чем: Щука зачуял кобылу и сцепился с соперником (хоть и был он холощен, а время от времени на него «находило», причем так, что иной жеребец позавидовал бы). Но что за соперник? Откуда взялся? Кто его хозяин, да и хозяин кобылы кто?
Гайс совершенно забыл об осторожности. Помнил только о прежних стычках Щуки. После одной такой дуэли Гайсу пришлось заплатить городской управе полную стоимость казенного коня, которому Щука выбил глаз.
«Щука, прекрати!» – кричал Гайс. Но Щука, конечно, не прекращал. Ведь где фиалки, там и весна.
Просвистела нагайка. Щука обиженно заржал.
Снова закричали на варанском.
Гайс перешел на бег, но споткнулся, проехался на заду до ближних кустов, там поднялся на ноги и раздвинул ветви орешника. Поляна? Поле?
Далеко внизу сверкнула речная гладь, посеребренная проглянувшим из‑за туч Зергведом.
Господи, дорога?! Та самая, что ведет прямиком в лагерь Белоколпачников, а оттуда – к разрушенному мосту через Орис?
Что ж, в своих цветочных разысканиях Гайс зашел слишком далеко, позабыв об опасности быть обнаруженным ночными патрулями…
На дороге – двое солдат, отлично, по‑зимнему экипированных. Один держит под уздцы свою кобылу (кобыла, конечно, «в охоте»).
Другой, сгорбившись, сидит в седле и, упрямо упираясь в стремена, натягивает поводья – пытается удержать в повиновении насмерть перепуганного молодого жеребца.
Судя по кровоподтекам на шее и крупе, молодому серьезно досталось от матерого злодея Щуки (озлобившись, Щука и впрямь бывал довольно плотояден; кабы б не это, кастрировать дорогого кровленого коня у Гайса не поднялась бы рука).
Щука же, которого варанцам удалось отогнать ударами нагайки, очумело носится поблизости, звеня сбруей.
Гайса никто, по счастью, не заметил – ему хватило благоразумия отпрянуть под покров сумрачных ветвей. И, может быть, стычки удалось бы избежать, но луна…
В который уже раз она выступила из‑за туч и нехотя осветила дорогу, лошадей, варанцев, Гайса.
Всадник издал резкий окрик, обращая внимание товарища на появление незнакомца.
Кобыла, которую тот держал под уздцы, испуганно сдала назад. Однако это не помешало варанцу нащупать перевязь с метательными кинжалами.
В душе Гайса оборвалась тревожная струна. И что теперь прикажете делать?
Увы и ах! Собираясь в цветочную экспедицию, Гайс нисколько не озаботился средствами самообороны. Он недурственно владел мечом, однако меч, как назло, с собой не взял. Детская уверенность, что «все будет хорошо», его остановила, а равно и лень – меч был тяжел и, конечно, мешал бы. Метательным оружием Гайс, к своему стыду, владел преотвратно – на поле брани сие жонглерство было неуместно, а в разведчики Гайс не вызывался никогда. Стрелять же из лука он не умел. Глупо. Нимарь была права.
Бежать!
Гайс припечатал к груди сумку с фиалками. В три молодецких прыжка пересек дорогу – осадившая кобыла стеганула его по лицу серым хвостом – и вломился в колючие кусты. Из глаз посыпались искры, в ноздри, в глаза вошел грязный пух, сор, семена, терновые когти оцарапали Гайсу лицо – сраные птицы, ну кто заставляет вас вить свои сраные гнезда в колючих придорожных кустах?! Тут и земля некстати ушла из‑под ног – Гайс угодил в прикрытую преющими листьями ложбину.
Он все же устоял на ногах. Продрался через кусты под сень толстомясых грабов. И даже не выронил сумки.
Надежда на спасение влекла его к переправе.
Собственно, расчет был прост: он знал, варанцы своих лошадей не бросят (убоятся выходок беспризорного Щуки). А значит, у него есть шанс опередить преследователей. Пока дорога сделает две петли…
Хляп‑хляп‑хляп – Гайс чавкал по песчаному мелководью на свой, северный берег, совершенно еще белый и снеговой.
Варанцы появились, когда он преодолел две трети пути.
Теперь они оба были верхом. Однако в воду не зашли – то ли не хотели мочить платье, то ли опасались за лошадей, а быть может, предвидели на северном берегу засаду Желтоколпачников.
Всадники безмолвно приблизились к кромке воды, встали рядком, и… о ужас, изготовили к стрельбе свои легкие, прочные луки грютского образца!
Судя по тому, как уверенно и слаженно они прицеливались, как замирали, прежде чем отпустить тетиву, оба стреляли не худо (теперь‑то Гайс в этом кое‑что смыслил).
Резко уклонившись вправо, Гайс рванул что было мочи.
Речные воды у правого его бедра брызнули фонтанчиками – две стрелы, как это водилось у грютов, совершенно неоперенные – мертвой хваткой вцепились в придонную корягу.
Пока Гайс раскачивался, восстанавливая равновесие (что было нелегко – сапоги наполнились водой, стопы проскальзывали), всадники успели прицелиться повторно.
Гайс принял резко влево, судорожно подался вперед и… взвыл от боли – стальной наконечник стрелы вгрызся в его прикрытую одним лишь кафтаном лопатку.
Одной рукой прижимая сумку с цветами к плечу, он попробовал вытащить стрелу – нужно успеть до того, как смертельная доза яда попадет в кровь!
Как бы не так! Место и время к подобным манипуляциям не располагали…
Что ж, теперь криво изгибающийся Гайс представлял собой идеальную мишень для ночной стрельбы. Стреляй себе и радуйся! Варанцы на берегу умиленно переглянулись.
Гайса спас Щука.
Заскучав в одиночестве, он бросился догонять кобылу и жеребца – играть! буянить! свобода!
Мерин появился на берегу как раз в тот момент, когда варанцы изготовились выстрелить в третий раз.
Лихо спустившись, Щука с лету вцепился в зад жеребцу. Тот ответил обидчику слаженным ударом сильных задних ног. Лучник, перед стрельбой намотавший повод на специальную седельную рукоять (в некоторых ситуациях, конечно, лучше иметь четыре руки), полетел через голову коня прямо в воду.
Кобыла, пахучая виновница безобразия, встала на дыбы и возбужденно заржала. Ее хозяину повезло больше – он все же усидел в седле. Однако о том, чтобы попасть во вражеского лазутчика из такого положения, не могло быть и речи.
Посеяв разброд в варанском стане, Щука, шаловливо тряся башкой, бросился к раненому хозяину, вздымая тучи мутных, как глаза душегуба, брызг…
Гайс сам не помнил, как воткнул в поблескивающее стальное стремя разбухший сапог, как, превозмогая боль, ухватился за гриву и переднюю луку, как перекинул через седло ногу, онемевшую от кончиков пальцев и до самой мошонки.
Помнил только, как орал Щуке «Пошел, дурак!». И, не оглядываясь, рвался через укрытый ноздреватым снегом лес.
Озадаченные варанцы за его спиной мыли сапоги, с хмурым любопытством поглядывая, как течение реки Веры уносит к Орису невесть чем набитую холщовую сумку.
«Может, там золото?» – предположил хозяин кобылы.
«Ага, бриллианты», – отозвался ему второй, подшибленный, кривя скепсисом губы.

– Господи, чуть не убили мальчишку. Хорошо, если стрела чистая, без яда… А все из‑за этой суки… Мерзавка она, вот что я тебе скажу! – приговаривал Нерг, прикладывая к ране Гайса красную комковатую лепешку местной панацеи.
– Ай‑с‑с‑с‑с…
– А поддельное разрешение? Надо же было до такого дойти! – с трибунальными нотками в голосе продолжал Нерг. – Да ты хоть знаешь, что тебе светит, если это откроется?
– Да, может, и не откроется еще… Не до меня им сейчас.
– До тебя, не до тебя… Будешь им потом объяснять в Красном Каземате. Что, мол, не на встречу с лазутчиком вражьим ездил, а за цветочками! Вот засекут тебя до смерти!.. А виновата будет Нимарь!
– Да при чем тут Нимарь? Можно подумать, это она меня надоумила туда отправиться… Сам дурак! – проворчал Гайс.
– Ты‑то, конечно, дурак. Но причина не в этом. Она тебя спровоцировала. Она была причиной!
– Это мне непонятно…
– Красивые бабы обожают, когда ради них совершают так называемые подвиги… Подвиги распаляют в них похоть!
Гайс широко улыбнулся, хотя лекарство пребольно щипало, а рана под ним истерично пульсировала – впервые Нерг при нем назвал Нимарь красивой бабой. Признал, так сказать.
– Ну почему ты такой… низменный? Что тут плохого? Цветы для одинокой женщины… – мягко сказал Гайс.
– Одинокой? Держите меня семеро! Нимарь – одинокая женщина!
– Объяснись.
– Вот тебе сведения к размышлению. По вечерам к госпоже Нимари ходит мой помощник Рюк. Кстати, и днем Нимарь для Рюка «всегда дома»!
– Рюк? Механик? – В глазах Гайса вспыхнуло недоверие.
Нерг важно кивнул.
– Между прочим, сегодня Рюк был мне нужен на отладке автоматического стреломета. Но он, развратная и ленивая тварь, сослался на письменное разрешение старшего офицера Симелета, который, видите ли, «направляет его к вдове высокочтимого господина Кнугеллина с не подлежащими обсуждению целями»! – Нерг потряс распечатанным письмом и улыбнулся, как показалось Гайсу, победно. – Отправляйся‑ка спать. А проспавшись – подумай, ради кого ты рисковал своей бесценной жизнью! Кстати, деталь: Рюк никогда не ходит к ней днем. Только вечером, когда стемнеет. И занавеси в окне ее спальни всегда наглухо задернуты. Смекаешь?
На обмякших ногах Гайс добрался до своей конуры и лег на кровать лицом вниз.
Жар отчаяния плавил топкий воск его мыслей.
Девственный континент его души сотрясала всемогущая, безысходная, заполонившая собою все недра и колодцы, черная ревность.
Будь проклят этот пронырливый Нерг со своими «сведениями»! Пусть старшего офицера Симелета зарубят к Хуммеру в следующем большом бою! А механик Рюк пусть вспухнет от чумы, зарастет пузырчатой коростой, изойдет кровавым поносом, закупорится гноем… А Нимарь…
Но кары для Нимари он придумать не сумел. Разве что отхлестать ее кнутом, свитым из тополиного пуха и тюльпановой пыльцы?
Так и лежал Гайс, словно норка, с которой живьем содрали ценную шкурку. Лежал в ожидании смертного часа, изнывая от непереносимого, жгущего давления враждебного воздуха. И ведь нечем больше закрыться, и никто не поверит, что бывает так больно…
Умопомрачение, душепомрачение, миропомрачение…
Он представлял себе сутулого, тощего Рюка, с длинным, как у болотной цапли, носом и непокладистой копной прямых грязно‑русых волос, стоящим подле шелковой кровати госпожи Нимари, сзади от нее. Цепкие, ювелирной выучки пальцы Рюка ложатся на маленькие соски Нимари, он вдумчиво целует мраморную выпуклость ее первого позвонка. Лицо Нимари, вначале отрешенное, какое‑то меловое или стальное, розовеет, ребячливая улыбка озаряет его, вот она поворачивается к полюбовнику, обвивает руками его цыплячью шею, проводит языком вдоль чисто очерченной скулы и совершенно не ясно, что же она, проклятая, только в нем нашла, ведь этот зассыч тоже не знает, сколько пальцев удерживают тетиву!
Всю ночь Гайсу снилось, будто он, упившись допьяна яростью и горем, расстреливает из лука корзины с фиалками. А на закраинах сна стонет набухающая страстью Нимарь.

Следующим вечером Гайс с несгибаемой твердостью, свойственной безумию, решил вызнать правду.
Пробрался к Старому Дому, где жила Нимарь, затаился в сарае и принялся поджидать Рюка, который, как уверял Нерг, этим вечером был вновь откомандирован к Нимари «с не подлежащими обсуждению целями».
Скрипнула калитка. По дорожке, ведущей к неопрятной сырой образине парадного входа, в арочном декоре которого было что‑то от полураскрытой срамной розы, прошагал механик Рюк, выцветший, сутулый, – словом, тот самый Рюк, что так же мало походил на героя‑любовника, как и на героя‑бойца.
«Интересно, ему она тоже заливает про высокое искусство стрельбы?» – ядовито поинтересовался захожий призрак Нерга в голове у Гайса.
В правой руке Рюк нес свой увесистый походный ящик, обитый свиной кожей. Ящик был в лагере предметом культовым, наводившим на солдат священный ужас. Прикасаться к нему можно было только с письменного разрешения Нерга, Рюка или старшего офицера Симелета. За нарушение этого правила полагалось десять ударов плетью (как за изнасилование). За повторное нарушение балбесу светили все тридцать (как за изнасилование знатной дамы). За кражу ящика (или же «за действия, кои могут быть расценены как попытка кражи») преступника ожидало, да‑да, четырехступенчатое колесование. Как за убийство равного по званию. Как за саботаж.
В походном ящике Рюка жили его инструменты – возлежали на продольных бархатных ложах отвертки, раскинув стальные ноги, отдыхали надфили, переговаривались, сибаритствуя до времени по фланелевым черным канавкам, местные аристократы, измерительные приборы – циркули, линейки, уровни, отвесы.
Лишь однажды Гайс видел распахнутым «Рюков гроб» (так называли ящик солдаты), да и то мельком. Но воспоминания о значительности, которой веяло от всего этого стального, испещренного значками, пленительного инженерного великолепия, уже не раз после памятного любовного доноса Нерга заливали ревнивую душу Гайса кипящей желчью.
Рюк стукнул дверным кольцом. А Гайс, исходя ненавистью, думал о том, что, верно, и к Нимари Рюк берет свой «гроб» с целью произвести на нее впечатление…
Дверь отворила служанка Нимари, молодая краснощекая дура по имени Байка.
Байке этой не далее как утром Гайс заплатил два авра, в сущности, «ни за что». Точнее, за то, что она не задернет занавеси в спальне госпожи полностью, оставив между полотнищами зазор в два‑три пальца. В эту щель Гайс планировал наблюдать за тем, что будет происходить между Рюком и Нимарью.
Когда Байка и Рюк скрылись, Гайс почувствовал облегчение, сродственное тому, которое испытываешь, покидая отхожее место.
Еще вопрос, кого он презирал больше – его или ее. Рюка по крайней мере влекло к Нимари врожденное представление о необходимости овладевать женщинами. А вот Байку, предавшую госпожу за два авра, вела одна только врожденная подлость.
Размышляя о пухлявой Байке, Гайс исподволь решил, что когда‑нибудь «они с Нимарью» выгонят ее взашей. Это была тем более странная мысль, что с утра он твердо решил, что убьет обоих – Рюка и Нимарь, – когда блудодеи, насытившись друг другом, отойдут ко сну…
Кстати, два авра, что были заплачены Байке за ее предательство, Гайс стащил из шкатулки Нерга днем раньше, во время партии в Хаместир.
Господин инженер, окрыленный вестью о скором прибытии нового главнокомандующего, был возвышен и немного пьян. Читал, запинаясь, непонятно чьи стихи, подолгу смотрел в луноокое окно, почти не следил за перемещениями вражеских фишек. Он даже ни разу не помянул «эту суку», а может быть, и помянул, но вскользь, без всегдашнего своего распирающего легкие сарказма. Мысли Убийцы Городов месили бордовую грязь под стенами непокоренного Орина вместе с армией Желтоколпачников. До двух ли авров ему было?
«Ну вот… Вчера – впервые украл. Сегодня – впервые убьешь… А завтра?» – вопрошала Гайса его совесть.
«А завтра не будет», – с мрачным ехидством отвечал он ей.
Его взор пламенел сердито и самоубийственно.

Гайс стоял на предпоследней ступени лестницы, старательно укрощая дыхание. Оно же, несмотря на старания, оставалось шумным и частым.
В общем, и понятно, ведь Гайсу пришлось попыхтеть. Почему‑то минуя ужин с молодым вином (который, по опыту, должно быть, почерпнутому из соответствующих романов, представлялся Гайсу таким же обязательным звеном блудодейственной цепи, как и глубокие поцелуи), Рюк и Нимарь сразу перешли в покои, что располагались на втором этаже. В спальню Нимари. И Гайсу пришлось поторопиться с лестницей.
Негодница Байка от уговора не отступила. В щель было видно «все».
Вот Рюк поставил лампу на стол и водрузил рядом свой угловатый ящик.
Нимарь – Гайс впервые видел ее такой, заспанной, в длинной оборчатой юбке, с кое‑как собранными в пучок волосами – поставила обочь свою, с надтреснутым стеклом.
Заглянувшая Байка внесла еще и третью лампу, так что комната теперь была освещена не хуже театральной сцены.
Все это так мало отвечало представлениям Гайса о тайных связях…
Взять хотя бы свет. Зачем делать это  при свете трех ламп?
«О, наивность! – тут же возвестил в голове Гайса Нерг. – Да ведь наслаждение возрастает прямо пропорционально количеству огнистых бликов на любимом животе!»
Или почему Нимарь не приоделась к свиданию? Взяла бы что‑нибудь, подчеркивающее фигуру. Какое‑нибудь этакое платье с кружевами, ведь у нее же есть, это наверняка.
Но призрак Нерга и тут не смолчал.
«Видишь ли, мой юный друг… Перед нами – опытные любовники, не чета тебе. Их привлекает не поверхность, а глубина. Не кажимость – но суть. Их влечет не внешний блеск, а внутренний, зреющий в мистических глубинах тела, отблеск окончательного, сладчайшего фейерверка!»
Меж тем Нимарь, пусть так и не снявшая зачем‑то своей черной куртки, пусть даже принадлежащая сутулому журавлю Рюку, показалась Гайсу непереносимо желанной!
Он почувствовал, как сноровистый теплый спрут завозился внизу его живота, разогревая своими валкими ерзаньями основание чресл. И, Хуммер дери, скрутить голову этому головоногому не представлялось возможным. Хоть начинай считать возки для успокоения, как будто перед сном. «Первый возок – с соломой… Второй возок – с дровами… Третий…»
В аккурат на шестом возке, с деликатесными улитками, топырящими нелепые свои рога, Рюк придвинул все три лампы к краю стола и распахнул ящик‑«гроб».
Из его распахнутой бархатистой пасти выдвинулась полочка с мелкоскопическими инструментами – они вытягивали к хозяину свои проволочной тонкости хоботки, как только что улитки к Гайсу – свои рога.
Нимарь встала возле механика, спиной к окну (и Гайсу), низко наклонила голову.
Рюк принялся высвобождать застежки на ее черном одеянии. Две, еще две, заминка, еще две…
От мыслей о том, что сейчас из‑под черного покрова покажутся груди госпожи Нимари, абрикосовым абрисом которых он любовался уже не первый месяц, Гайсу стало жарко. Он отер со лба пот.
Однако Нимарь не сняла полностью своего шерстяного одеяния, даже груди не обнажила. Она лишь стянула рукав и высвободила левую руку по самое плечо.
Руку? Как бы не так, милостивые гиазиры.
Случается, ретивая тетива раскалывает стрелу, вместо того чтобы послать ее в цель. Такой стрелой и почувствовал себя Гайс.
Потому что не было руки у госпожи Нимари. Точнее, эта рука была ненастоящей – механическая кузина музыкальных шкатулок, внучатая племянница тех самых машин, которые пестовал Нерг.
Рука госпожи Нимари, являясь стальной копией нормальной человеческой руки, с шарнирами суставов, переплетениями сосудов и раздвоенными прямизнами костей, была, однако, живой, если позволено будет сказать так о том, что наверняка не является мертвым!
Оголившись, Нимарь окинула свое живое железо безразличным взглядом, пошевелила блестящими пальцами и что‑то сказала Рюку.
Тот пригляделся, клюнул внимательным взглядом ее локоть, попробовал сочленение механической руки с плечом (плечо у Нимари было настоящим и довольно‑таки мускулистым), затем перешел к запястью, а от запястья – к своему ящику.
Пока Гайс, раскрыв от удивления рот, следил за всем этим, Рюк возился с инструментами.
Наконец, близоруко сощурившись, Рюк вонзил в стальное запястье Нимари отвертку. Филигранны были вращающие движения его пальцев. Быстры и точны. Почти так же точны, как движения Нимари, накладывающей на тетиву очередную стрелу, – правда, в отличие от Рюка Нимарь даже глаз никогда не опускала, чтобы следить за своими действиями.
«Но как? Как она умудряется управляться с луком механической рукой? – спрашивал себя Гайс. – Как же это я ни о чем не догадывался? Как это возможно?»
Эти вопросы он задал себе еще раз пятьдесят.
Рюк капал из масленки в холодные сплетения металла и что‑то еще объяснял Нимари, а Гайс, опустошенный, притихший, с разрезанной на полоски душой, уже спускался по лестнице, чтобы уйти, убраться восвояси и там, воя от стыда, проклинать Нерга, оболгавшего, изгваздавшего его любовь глумливым словом, глупой шуткой.
«Что только придумал, гад! – приговаривал Гайс, дрожащими руками наливая себе вина. – Нимарь и Рюк! А я поверил! Поверил, вонючий я крысак, грязный я пидор!»
В ту ночь Гайс поклялся себе, что раздобудет цветы для Нимари во что бы то ни стало.
Еще он решил, что не скажет никому о своем открытии. Даже Нергу. Нет, не так: особенно  Нергу.

В тот день Гайс писем не писал.
Возвратившись, он сразу принялся за дело. Бережно выложил на пол содержимое сумки бедолаги‑художника (Ги рассталась с ней без сожаления и даже безвозмездно).
Рассмотрел трофеи.
Связанные пучком кисти (пара, конечно, лысых), неразлучные трудоголики пестик и ступка, деревянные плошки для разведения красок. Палитра. Краски в жестянках и склянках. Рог со свинцовым суриком, дающим немеркнущий оранжево‑красный (Гайсу вспомнилось, как его отец, кряхтя, прокаливал в печи свинцовые белила, чтобы его добыть), вот фляжечка с фолием (его делают из лишайника, смешивая кашицу с козьей мочой), а здесь у нас зеленое семейство – пузырек с хризоколлой, соковой зеленью (она – из ягод черной бузины), банка с празинью, зовущейся также «зеленым мелом», жизнерадостная ярь‑медянка. А тут залегло на боковую красное воинство – великолепная киноварь и темно‑красная синопия. Оба пузырька накрепко запечатаны воском. Нашлись даже редкий золотисто‑желтый арсеникон (отец Гайса называл его «мышьяк‑да‑сера») и дорогущая, в шкатулочке величиной с желудь, лазурь.
Гайс не верил своим глазам. Добыча значительно превосходила ожидания.
Если бы Ги не была такой дурой («Впрочем это все равно что сказать „если бы вода не была такой мокрой“, – возразил себе Гайс), она могла бы получить за эту роскошь хорошие деньги. А впрочем, кому, кроме него, все это богатство в Аз‑Зуме нужно? Ну не Рюку же? Но тогда выходит, что судьба сделала все от нее зависящее, чтобы задумка Гайса удалась (например, привела в лагерь художника и скоренько увела его в иные пределы)! Значит, хороша задумка?
Итак, Гайс решил подарить Нимари бумажные цветы. Ведь это несложно! Безусым юношей выделывал он вещицы и позатейливей.
Бумага для лепестков имеется, стебли получатся из лучинок и прутьев, нужно только обклеить их зеленой тканью, краски – о, они великолепны! Да можно сотворить целый букет, где жаркий оранжевый соперничает с кроваво‑красным, а листья юны и сочны, как первый летний месяц!
Конечно, в искусственных цветах есть что‑то мавзолейное. Зато они никогда не увянут – как и его восхищение Нимарью.
Гайс долго примерялся, какие цветы сделать. Но потом решил: розы.
Вдохновенный, неутомимый, он провозился всю ночь и все утро, даже не пошел завтракать. Дело спорилось, поэтому на обед Гайс тоже не пошел.
Уже смеркалось, когда в дверь его каморки постучали.
Звук этот сразу насторожил Гайса: прислуга стучала совсем не так – мелко, костяшками указательного пальца подражала дятлу. Начальство и братья‑офицеры обычно оповещали о своем прибытии кулаком – пару раз саданут, и хватит. А тут… Словно бы песню выстукивали. Со значением.
Гайс как был, то есть в одних подштанниках, поднялся с колен, пригладил взъерошенные волосы и приоткрыл дверь.
На пороге стоял… Нерг!
Нужно сказать, за все время их приятельства Убийца Городов впервые снизошел до визита в «клоповник» Гайса. И какие только демоны его принесли?
– Сказали, ты заболел, – произнес Нерг с загадочной улыбкой.
– Да так что‑то…
– А я вот… зашел проведать! – Нерг подался всем корпусом вперед, но Гайс не сдвинулся с места, загораживая проход.
– Ты извини, это, конечно, ужасно негостеприимно… Но я… В общем, я сейчас не могу… – нервно пробормотал Гайс.
Нерг его, кажется, не слушал.
– Что я вижу, Хуммер мне в ухо! – воскликнул Убийца Городов, по‑гусиному вытягивая шею. Он с интересом разглядывал разноцветное лоскутное одеяло просыхающих бумажных квадратов на полу, окруженное грибной россыпью баночек. – Да тут у тебя настоящий подпольный скрипторий! Неужто мой юный друг решил своеручно переписать для любимой поэму Эриагота Геттианикта «Весна», снабдить ее иллюстрациями и подарить рукопись, как принято в городе Орине, в красной коробке, перевязанной зелеными атласными лентами? Вот это я понимаю – страсть!
Полуодетый, перепачканный синопией и малахитовой зеленью Гайс чувствовал себя неловко. Но все же повторил твердо, как мог:
– Нерг, дружище… Ты не обижайся, конечно… Но я не могу тебя сейчас к себе пригласить. Дело в том, что я занят.
– Да я не помешаю! Посижу в углу, посмотрю, как ты живешь. И пойду себе!
– Нерг… Ну поверь… Сейчас не самый подходящий момент… Прямо скажем, он совсем неудачный. Если хочешь, заходи вечером… – Глаза Гайса гневно сверкнули.
– Вечером я буду занят! – Нерг скроил притворно сожалеющую мину. – Мы со старшим офицером Симелетом выезжаем встречать нового главнокомандующего господина Хустку. Прибыл, родимый. Так что грядут перемены…
В иное время новость о главнокомандующем взволновала бы Гайса. Но в тот момент он думал только о бумажных цветах. А еще – о том, как бы выпроводить настырного Нерга.
– Так что, могу я наконец войти? – с тихим раздражением спросил тот.
– Нет.
– А между тем ты не можешь меня не впустить! Ведь я значительно старше тебя по званию! Может, я тебе это приврал для успокоения, про то, что пришел в гости? А на самом деле явился с тайным поручением проверить, нет ли среди вещей господина Гайса Зиеннасы предметов или документов, указывающих на тайные сношения последнего с разведкой Белоколпачников? Ведь мы помним, что совсем недавно сей господин покидал лагерь, воспользовавшись поддельным разрешением старшего офицера Симелета… – Тон Нерга переменился. Из иронического, шутоватого превратился он в сталисто‑серьезный, со зловещими придыханиями. Глаза господина инженера тоже обмелели, сузились.
– Ты это серьезно, что ли? – спросил оторопевший Гайс. Контраст между ласковым игристым морем вдохновенного труда и холодным воздухом казенных формул был слишком велик.
– Думай что хочешь, – криво улыбнулся Нерг. – Но только запомни: я привык добиваться своего. Я хочу войти – и я войду. Потому что я так решил.
– Что ж… Если для тебя это важно… Заходи… – Гайс отстранился, распахивая перед Нергом дверь.
В конце концов, это лишь еще одно поражение. В сущности, это как в тридцатый раз проиграть в Хаместир.
В несколько размашистых шагов Нерг дошел до окна (ничего, на диво, не растоптав), бросил взгляд на задворки конюшни, уселся на кровать Гайса и принялся разглядывать деревянные стаканы для красок (они походили на осадные башни с поднятыми перекидными мостами кистей), волнистые заплаты раскрашенной бумаги, кривые трафареты – двухмерные прообразы лепестков и листьев. Лицо господина инженера вдруг стало по‑мартышечьи любознательным, глаза его засияли.
У Гайса отлегло от сердца. Собственное упрямство вдруг показалось ему смехотворным. Что тут, в самом деле, такого?  Ну, посмотрит, поехидничает, да и уйдет…
– Что же это будет? – спросил Нерг, утолив первый голод очей.
– Да так… Какая, в сущности, разница? – как можно беспечнее отвечал Гайс и даже попробовал увести разговор в сторону: – Вина не желаешь? У меня немного осталось…
Не тут‑то было!
– Вина не хочу. Я хочу знать, чем занимается офицер армии Его Величества в свободное от службы время!
– Просто крашу бумагу. Мне нравится крашеная бумага. Разноцветная! – отвечал Гайс с улыбкой сельского дурачка.
– А каким образом разноцветная бумага связана в высоким искусством стрельбы из лука?
– Никаким. То есть абсолютно!
– Так мы и поверили! Чтобы в жизни Лу было что‑то, не связанное с Нимарью!
– Ты ошибаешься.
– А знаешь ли ты, что Нимарь…
– Не знаю. – Гайс нервно оборвал Убийцу Городов. – Давай поговорим о чем‑нибудь другом!
– Да как я могу говорить «о другом», когда мне страсть как охота узнать, где ты взял краски, что ты клеишь рыбьим клеем, зачем здесь эти прутья. А вдруг ты мастеришь воздушного змея, чтобы с его помощью сноситься с разведкой противника?
– Опять двадцать пять… Во второй раз не смешно!
– С чего ты взял, Лу, что я собираюсь тебя смешить? – вкрадчиво спросил Нерг, и Гайс вдруг отчетливо осознал, что во фривольном озорстве Нерга, в его ироничной манере говорить звенит исподволь затаенная сумасшедшинка.
Тут взгляд Нерга упал на единственную готовую розу, Гайс сделал ее еще вечером, для пробы. Она сохла на сундуке с одеждой. Правильнее было бы ее спрятать, но кто же знал…
Нерг мгновенно овладел добычей.
– Что я вижу, холера меня разнеси! – бравурно возопил он, вертя розу в руках. – История с фиалками, оказывается, получила продолжение! Да еще и какое! Вот уж не ожидал, не ожидал… Фиалок нет, значит, будут розы! Так, что ли?
Нерг издевательски посмотрел на Гайса. Гайс отвел взгляд.
– Какой замысел! Высокая поэтика! Фиалки, которых Нимарь так и не дождалась, потому что кое‑кто не взял с собой меч, конечно, способны зачаровать опытную даму, уж очень они милы и бесхитростны, сродни самому малышу Гайсу. Но ведь розы зачаруют ее наверняка! Ведь на каждый такой цветок уходит столько умелого старания! Каждый мазок кисти освящен любовью, каждая капля клея источает нежность… А что цветы неживые – так не беда. Ведь и мертвое можно оживить настойчивостью и терпением. И госпожа Нимарь знает это очень хорошо! – Нерг театрально подмигнул Гайсу и медленно пошевелил пальцами левой руки, намекая на то, что осведомлен про механическую руку. («В конце концов, что в этом удивительного, ведь два лишних авра для предательницы Байки имеются не только у меня».)
На глаза Гайса некстати навернулись слезы. Ведь Нерг, если подумать, только что повторил его собственные рассуждения! Правда, сделал он это зло и ехидно, как бы чуть сместив все ударения в важных словах, но… может, Нерг прав? Прав «по большому счету»? Может, все это не только выглядит смешным, но таковым и является? Неужели проиграна партия? Но как жить тогда? И, главное, ради чего?
– Послушай, Нерг, что ты от меня хочешь? – с дрожью в голосе спросил Гайс. Сохранять барственное безразличие уже не выходило, усталость давала о себе знать. Да и не только усталость. От слов Нерга вдруг заныли все рубцы и шрамы, оставленные на мягких тканях молодой души Гайса железным веком, под беззвездным небом которого нет ничего постоянного, кроме разлуки, и где одна лишь нужна привычка – привычка привыкать… Лицо Гайса выразило и муку, и страх, по щеке его проползла быстрая слеза.
– Я хочу тебе только добра! – Нерг широко улыбнулся и выверенным жестом практикующего эстета поднес к губам кривенькую розу с зачаточным глянцем на лепестках («нужно лакировать в два слоя» – пронеслось в голове у Гайса). Нерг понюхал розу и скривился: дескать, пахнет гадко.
Эта пантомима буквально воспламенила Гайса, ослабила последние гайки, удерживающие суставчатую громадину его рассудка от грузного падения.
– Да к Хуммеру добро! Не нужно желать мне добра! – воскликнул Гайс визгливо. – Пусть мне будет зло! Пусть в этом зле я утону, завязну, издохну, что угодно! Не все ли равно тебе, что со мной будет? Пусть Нимарь вытирает об меня ноги, пусть распустит меня на нити, как негодную тетиву, пусть вырежет на моей спине свой вензель, как если бы я был березовой заготовкой для стрелы. Тебе‑то что?!
Сказано это было громогласно, и, наверное, весь лагерь эту филиппику слышал.
– Спокойней, мой молодой друг… Спокойней… Я, собственно, не возражаю… Хочешь крутить любовь с Нимарью – крути на здоровье! В конце концов, это свойственное твоему возрасту здоровое желание… И если только тебя не смущает ее… гм… физический недостаток…
– Не смущает!
– Это делает тебе честь! Глядите все – пред нами любовь, о которой писали древние поэты! Так вот, – продолжал Нерг, равнодушно откладывая розу, – против этого я ничего не имею. Но считаю своим непосредственным долгом, долгом, так сказать, твоего старшего товарища, предостеречь тебя… Объяснить тебе, сколь неуместны те высокие чувства, которые питаешь ты к этой женщине… Тебе не хватает здоровой иронии, милый Лу! Если бы ты знал жизнь, как знаю ее я, ты не стал бы сейчас лазить по полу на карачках, среди всей этой несусветной вони, подклеивая гуртом крашеные фанты, без сна и обеда… – Нерг приблизился к Гайсу с пародией на отчее всепонимание на лице и протянул к нему обе руки. Хотел, что ли, Гайса приголубить?
Но…
Вместо ответного сыновнего объятия Нерга встретил быстрый, хорошо отрепетированный удар – «нижний крюк».
Со всей жестокостью пробудившейся от кошмарного сна души Гайс поглядел на бывшего товарища, екнувшего, громко выдохнувшего, осевшего. Он помог Нергу выпрямиться. И снова ударил его под дых.
Нерг захрипел. Отступил, попятился, опрокинул пузырек с киноварью и плошку с мутной водой (Гайс полоскал в ней кисти), изгадив тем самым несколько зеленых тряпичных полос (зачатки стеблей и листьев), но не упал. Остановившись, Убийца Городов поднял изумленные, горячие глаза на Гайса, провел ладонью по желтой, в крапинах родинок, лысине. Он собрался было что‑то сказать, но Гайс не предоставил ему такой возможности.
Он схватил Нерга за шкирку, играючи подволок его сухонькое, сутулое тело к двери и выбросил, нет, выплеснул его за дверь, как кухарка выплескивает помои. Щуплое тело Нерга глухо повстречалось с близкой стеной коридора, обмякло, сжалось. Нерг издал утробный стон.
– Извини, – промолвил Гайс. И притворил дверь.

– Это мои стрелы. Пока ты будешь обходиться ими. Потом я научу тебя делать свои. Если стрелы хороши, стрелять метко можно практически из любого лука, – сказала Нимарь.
– А лук? Ведь этот второй лук вы принесли для меня? – Гайс указал на видавший виды кожаный футляр, что лежал у ног Нимари.
– Для того, кто начинает, этот лук сподручнее. Рассмотри его как следует. Сравни с моим.
– Не уверен, что смогу оценить разницу… Ведь сегодня я выстрелю в первый раз!
– Сегодня мы не будем стрелять. И завтра тоже.
– Что же мы будем? Изучать теорию?
– В нашем искусстве теория состоит из одной фразы.
– «Стреляй метко»? – игриво предположил Гайс. – «Стреляй быстро, но никогда не торопись»?
– «Ищи совершенства».
– Так говорил вам ваш учитель?
– Однажды мой отец Тенеле повел меня в горы, в потаенное место, где так тихо, что в ночь одиннадцатой луны можно расслышать флейты и барабаны небесных музыкантов. Прекрасней этой музыки нет ничего на свете. Там, в горах, отец сказал мне: «Ты должна стрелять так же хорошо, как они играют. Это невозможно, но стремиться к этому необходимо». Это и значило «ищи совершенства».
– Что же я буду сегодня делать?
– Доставать стрелы из колчана. И передавать их мне. Мы будем учиться этому, пока ты не начнешь чувствовать стрелу, как чувствуешь свой детородный орган. Потом мы начнем слушать тетиву. Ты научишься различать тихий голос каждой ее нити. После я разрешу тебе поиграть с ней. Однажды твое дыхание во время этой игры станет плавным. Это будет означать, что ты готов предложить луку свою первую стрелу…
Они стояли на узком помосте, совсем близко друг к другу. И Гайс чувствовал кожей скулы медленное дыхание Нимари.
В Аз‑Зуме хозяйничала весна. Снег сошел, приободрились туи, дожди расквасили площадку для стрельбы до самых мишеней – семьдесят шагов вязкого глиняного месива. На мгновение Гайсу даже показалось, что они с Нимарью стоят на плоту, который дрейфует по волнам коричнево‑рыжего моря.
Пасмурное небо висело низко, но Гайс был готов поклясться: солнечной взвесью окружен их с Нимарью плот, той самой, что всегда ее сопровождает.
Гайс украдкой посматривал на лучницу, наслаждаясь ленивым порханием ее длинных черных ресниц, каждым поворотом ее речи. Желание больше не тревожило его. Оно вышло из его темени и стало светом.
– И еще вот что, – сказала Нимарь и посмотрела на Гайса почти ласково. – Я много думала над тем, что вы написали в том письме, которое принесли вместе с розами.
– Сгоряча я сказал много лишнего… – Гайс смутился.
– Я размышляла над одной фразой. Из этого письма.
– Над какой?
– Вы говорили, что, постигая меня, вы постигаете стрельбу из лука, а помышляя меня – помышляете великое искусство, потому что я и стрельба из лука неразделимы. – Нимарь смолкла, как будто предупреждая: сейчас будет самое важное.
– И что же вы подумали?
– Что мы неразделимы.

* * *

Нимарь учила Гайса еще двадцать один день.
Вскоре прекрасно оснащенное метательными машинами войско Желтоколпачников выступило на штурм города Орина.
Нимарь вместе с другими женщинами была вынуждена съехать из Аз‑Зума – новый главнокомандующий счел нецелесообразным оставлять людей в тылу для защиты поселка от бродячих мародеров.
Спустя семь дней, при штурме оринской цитадели, Гайс Зиеннаса погиб. Две неоперенные стрелы черным огнем вошли в его сердце.

Апрель 2004 г.

От автора

Мечта написать «идеальный боевик» не давала мне покоя с восьмого класса средней школы. К десятому классу эта мечта превратилась в настоящую манию. Я точно знал, каким должен быть мой идеальный боевик: энергичным, остроумным, лихим. В нем непременно должны были присутствовать совершенная военная техника, изобретательный и язвительный герой, на щите которого пламенеет девиз «Передушим всех уродов», лирическая героиня и, конечно, идея, которая будет удерживать все это вместе подобно нити, соединяющей жемчужины в ожерелье.
Действие моего «идеального боевика» должно было происходить в Америке – стране, где, если верить фильмам со Шварценеггером (а будучи школьником, я им, конечно, верил), «все можно», в Стране Приключений. Когда я засел воплощать свою мечту в жизнь, я добавил к этой схеме еще один элемент: финал своей тарахтящей автоматными очередями драмы я назначил на канун зловещего и одновременно комического американского праздника Хэллоуин.
Что ж, я написал «Хэллоуин» за какую‑то неделю. И, странное дело, оказался невероятно доволен результатом. Даже сейчас, по прошествии двенадцати лет, мне все еще нравится один из моих самых первых рассказов, история о бесшабашном инженере Фарвуде и его смертоносной Машинке…
От коллег‑писателей, неоднократно номинировавших «Хэллоуин» на представительные литературно‑фантастические премии, мне не раз приходилось слышать недоуменный вопрос: «Но почему ты не сделал из своего „Хэллоуина“ большой роман? Или хотя бы полноценную повесть? И, кстати, где продолжение?»
«Идеальный боевик должен быть коротким», – изрекал я, украдкой вздыхая. Потому что и сам с удовольствием прочел бы «Хэллоуин‑2». Ведь идеальный боевик должен обязательно иметь идеальное продолжение.

Хэллоуин

1

Я построил Машинку. В ней много замечательных колесиков, деловитых шестеренок, сверкающих стеклышек и прочих штуковин. Она жужжит, как здоровенный жук, когда движется вперед, она шелестит бабочкой на пути назад, на поворотах она скрипит, как сверчок. На ее левом боку я написал: «Сепаратор Турбо», а на правом – «Чик‑чик тарантул». Она и впрямь чем‑то похожа на шустрого паука‑сенокосца, хотя в ней есть сходство и со скорпионом. В общем, она очень красивая, моя Машинка. Только вот Джил испугалась и сказала: «Это – твое очередное безумие, которое ничем хорошим не кончится». Мне понравились ее слова, и я написал на Машинке спереди: «Мое очередное безумие, которое ничем хорошим не кончится».

2

Когда я был совсем маленьким, я очень хотел попасть в Корею. Мне не повезло. Война там окончилась, когда мне было восемь лет, и в утешение отец купил мне роскошный механический конструктор (Twony вucks, sir!). Тогда же я и построил свою первую Машинку, жалкое подобие муравья, которая издохла на третьей минуте жизни, но я не унывал. Мне удалось сэкономить на школьных завтраках, и через четыре года я купил себе второй, куда более шикарный конструктор (Twony hundreds, sir!). Еще через шесть лет я, окрыленный своими первыми удачами и юношеской наглостью, приехал в Бостон – поступать в Массачусетский технологический институт, куда, к сожалению, без особых усилий поступил. Там же, в Бостоне, я познакомился с Элен.
Оценив ее по достоинству, я ринулся в бой. Три года ушли на презервативы, пиццу для влюбленных, психотические посткарды («Без тебя и в Лас‑Вегасе заняться нечем») и прочую мишуру. Кончилось все тем, что я надоел ей до крайности, и обычно уравновешенная и дипломатичная Элен заявила, что не может любить человека, жесткого, как жужелица.
Не успел я по‑настоящему расстроиться, как подоспела Вьетнамская война, благо в тот год я уже был магистром прикладной бионики. В отличие от Кореи во Вьетнам я уже не рвался и частенько, трясясь в вертолете над утомительной зеленью тропических джунглей, жалел, что не получаю от этого ни малейшего удовольствия. Тем более не доставил мне удовольствия вьетнамский пулеметчик, который срезал нас однажды над дельтой Меконга. С горем пополам удалось посадить вертолет, и мы, по колено в крокодилах и болотной жиже, приняли бой. Я – плохой пехотинец. Если бы не Бак Тэйлор, мой приятель еще по MIT, гроза университетских бейсболистов, умник и сердцеед, то Америку я увидел бы разве что через щель в дурно запаянном цинковом гробике. Благодаря Тэйлору я выжил и вернулся.

3

Говорят, во Вьетнаме я постарел на десять лет. Не знаю, не знаю. По крайней мере поумнел я на все двадцать, но и это не помогло. Элен вышла замуж за героя Вьетнамской войны Бака Тэйлора, и в конечном счете это было справедливо. Все‑таки Бак скрутил за меня не одну узкоглазую башку, и я, не держа обиды – или по крайней мере не бравируя ею, – явился к ним на свадьбу, где и произошел один забавный инцидент.
В разгар веселья я встал и, дождавшись тишины, произнес тост. Я предложил выпить за мою эволюцию. Конечно, это было нескромно, зато имело определенный смысл. Никто, правда, ни черта не понял – что за революция, что это за тип – брат невесты, что ли? – но захмелевшим гостям было насрать, и они, обозвав меня Gа‑Gа, то есть большим чудаком, все‑таки выпили. Элен презрительно пожала плечами, а Бак отозвал меня в сторонку и, подхихикивая, от всей души пожелал мне успехов в эволюции.

4

Зануда Бак не знал, что в шесть лет я стремился в Корею. Да и знал бы – ничего, кроме парочки добродушных, но нелестных замечаний, он все равно не обронил бы. А зря. Я ведь не собирался мотаться по сырым, вонючим джунглям только из желания пострелять, поиграть в пиф‑паф мувиз. Я вообще ни в кого не хотел стрелять. Война была лишь предлогом попасть в волшебное царство жуков и бабочек из «Иллюстрированного атласа насекомых».
Поначалу инсекты завлекали меня своей красотой, затем – многочисленностью, в конце концов, они потрясали своей живучестью. Ночная бабочка уродуется на булавке трое суток. Человека моментально убивает одна‑единственная пуля. Смешно, да? Мне тоже было смешно. Я смеялся так заразительно, что все кругом смущались и отводили глаза. Но я не только смеялся. Тысячи хитиновых душ и десять лет жизни я принес в жертву своим экспериментам. Кое‑что получалось, кое‑что – нет. Я учился. Потом, уже в институте, я первый раз в жизни влюбился. Кстати, Элен оказалась на редкость проницательна: сравнив меня с жужелицей, она была близка к истине. Окончательно я понял это во Вьетнаме. Там не сыскалось ни жуков, ни бабочек. Может быть, они испугались войны, но скорее всего я их просто не заметил. Мне было плевать. Покидая Сайгон, я чувствовал, что знаю об инсектах все. Больше, чем они сами. Да я и сам был инсектом.

5

Признаюсь, после свадьбы Элен я поступил весьма неоригинально. Я сошелся с институтскими неудачниками и, кочуя с ними из кабака в кабак, ежевечерне напивался до синевы, во славу своей депрессии и тайно взлелеянному мазохизму. Умышленно бездействуя, я ждал событий. Конечно, я не знал, что один слишком сообразительный генерал уже давно интересуется моей институтской работой «Инсектированная механика», в которой я рассматривал свои знания о насекомых с точки зрения технической применимости. Мне был дорог сам принцип ожидания. Оно было чем‑то вроде маленького перемирия между мной и теплокровными. Я не бросал им никакого вызова, я вел себя как мертвый сверчок. Но они начали первыми.
Однажды в нашу компанию затесался симпатичный шатен, назвавшийся Х. Смитом. Он порол весьма родную чушь. Он восторгался Ницше и восхвалял Кастанеду, он злобно ругал военных, поносил H‑bomb и Традиционные Американские Ц. Короче говоря, Х. Смит настырно эксплуатировал темы, которые, по мнению геморройных аналитиков из ФБР, были в нашем кругу чем‑то вроде сигаретного дыма. Эти излияния он сопровождал щедрой выпивкой за свой счет. Когда я в очередной раз как следует нализался, он вызвался отвезти меня домой. «Мысль что надо», – сказал я ему и нырнул.
Вынырнув на следующее утро среди чужих белых стен, я услышал ласковый голос:
– Ай‑ай‑ай, мистер Фарвуд. И зачем было так напиваться, а?
– Идите к черту, – простонал я и лишь затем рассмотрел обладателя ласкового голоса. На нем был мундир, на мундире погоны, а на погонах – целые россыпи генеральских звезд. И еще – в петлицах у него я заметил значки танкиста.
– Двести тысяч долларов в год плюс бонусы за то, что вы не будете больше посылать меня к черту, – предложил генерал.
– И все? – спросил я, пытаясь вложить в эти слова максимум иронии.
– Почти все, – невозмутимо ответил генерал. Иронию он расслышать не пожелал. «Почти все» – это пустыня Смоки, штат Невада, секретный объект «сто семь», чугунные рожи охранников и работа над проектом «Dеvil’s Рuррet».
Пентагон хотел сразу всего и побольше. Чего хотел я сам, сказать невозможно. Я просто работал, получал свои бонусы в виде бутылок имени Джонни Уокера и готовился рано или поздно встретить Элен. Работать было противно. Три года кряду я ругался с военными, заигрывал с машинистками и до хрипоты спорил с Кохом‑старшим, своим заместителем. Он метался по лаборатории и обзывал меня самозванцем, невеждой и мальчишкой. Он злился и брызгал слюной, но поделать ничего не мог, ведь я был любимчиком руководителя проекта – того самого танкового генерала. Генерал приказал во всем слушаться меня, даже не заметив, что я уже был на следующей ступени.

6

Многие спорят о том, как мы погибли. Одни говорят о гигантском метеорите, другие – о глобальном похолодании, третьи во всем обвиняют вспышку сверхновой. Я много думал об этом, еще будучи инсектом, но сейчас я твердо уверен – это не важно. Нет смысла говорить о причине нашего вымирания, значительно важнее то, что мы существовали. Особенно сейчас, когда на Земле возродился последний из нас. Он помнит все, о чем знали мы: и брачный восторг весенних ночей, и лунные блики на влажной шкуре, и великий раскол континентов, и мышиную возню первых приматов под ногами.
Теплокровным вряд ли было бы приятно узнать, с каким удовольствием мы, как будто невзначай, давили их далеких пращуров. Вот и мне было нечего больше делать в этой милитарной дыре – настало время идти дальше.

7

В один прекрасный день все умерли, а я пропал без вести.
Дело в том, что летом 1973 года наша работа была завершена. Мы наконец‑то построили штуку, о которой мечтал Пентагон. Она была хороша всем, за одним исключением: никого, кроме меня, и ничего, кроме своей дурьей прихоти, эта штука не признавала.
В первые пять минут полигонных испытаний она заглушила во всей округе радиосвязь, нарезала в лапшу армейских наблюдателей и навсегда заткнула глотку Коху‑старшему.
Генерала с ласковым педерастическим голосом эта штука послала от моего имени в задницу и расстреляла шрапнелью.
В течение последующих двух часов она лязгала, громыхала, плевалась огнем, баловалась с реактивами в лаборатории и пускала ракеты по казармам охраны.
В конце концов она добралась до складов горючего и устроила небольшой фейерверк на зависть любому голливудскому пиротехнику.
Когда на объекте «сто семь» не осталось ни одного теплокровного, я поблагодарил ее за услуги. Эта штука тихо отошла в сторонку, блеснула вспышка, волна горячего воздуха прокатилась по вертолетной площадке, и мне стало легко и весело.
Вертолеты стояли в рядок, как новенькие, – все, кто пытался к ним добраться, были изрешечены из автоматических пушек моим беспокойным детищем. Но на самих машинах я не увидел ни единой царапины. Я выбрал себе темно‑зеленый «Сикорски» армейского образца (на таких мы пижонили во Вьетнаме) и через несколько минут уже держал курс на юго‑восток.
«Вообще‑то они сами виноваты, – бормотал я себе, набирая высоту, – они ни за что в жизни не отпустили бы меня с объекта, не построй я им эту чертову куклу. И Кох‑старший сам виноват – нечего было цепляться ко мне со своими притыренными замечаниями. И к тому же какого черта я тратил нервы во Вьетнаме? И, кстати, почему меня не отпустили в Корею, я ведь так хотел!»
Я был сильно взвинчен, но решил не огорчаться по пустякам. Тем более что впереди уже желтела трава – я подлетал к южной границе пустыни Смоки.

8

Я посадил вертолет у въезда в первый попавшийся городок.
Трансконтинентальное шоссе рассекало его на две одинаковые в скуке и серости части. Над домами дрожало зарево. На улицах было пустынно. Никаких признаков присутствия жителей, которые, подумал я, наверняка поголовно заняты потреблением холодного «Будвайзера», которое даже на цвет как моча.
Пейзаж дополнял огромный щит с надписью «Добро пожаловать в Уорм‑Спрингс! Славный Уорм‑Спрингс!». Признаться, за час пребывания в этом славном месте я не нашел в нем ровным счетом ничего славного. В пустой закусочной сандвичи были какие‑то черствые, виски не в меру теплое, да и хозяин попался чересчур общительный.
– Вы никак большая шишка? – осведомился он, с назойливым интересом оглядывая меня с ног до головы.
– Да, здоровенная, – небрежно бросил я.
– Тогда, может, скажете, что заглушило утром телевизор?
– Скажу, – ответил я. – Это вторжение.
– Да ну? – ужаснулся хозяин. – И что же теперь?
– Посмотрим. Ситуация критическая.
– Разве тяжело справиться с какими‑то краснорожими марсианами?
– С марсианами справились бы, но это не марсиане.
– А кто же это?
– Я.

9

Я купил у владельца местной автомастерской подержанный «бьюик» и, оставив хозяина закусочной в тягостном недоумении, покинул Уорм‑Спрингс.
Через несколько часов там уже были армейские кордоны, суетливая национальная гвардия и хмурые фэбээровцы. Пока они соображали что к чему, пока они разбирались, кого искать, я успел пересечь границу штата. «Бьюик» оказался неплохой машиной, и с каждым часом я удалялся от несчастного объекта на сто с лишним миль.
Было уже темно, когда на обочине я разглядел неподвижный «форд». Присев рядом с ним на корточки, курила женщина. Больше я не разглядел ничего, так как пронесся мимо нее маленьким торнадо. Через несколько секунд я понял, что не мешало бы вернуться, очень не мешало бы вернуться. И я вернулся.
Ее звали Джил. Меня – Рекс, Тайри Рекс.
У нее была холодная кожа, славная холодная кожа, такая же, как и у всех нас. Свой первый рок‑н‑ролл мы танцевали на просторном заднем сиденье ее «форда» той же ночью. Я скрывался от ФБР, Джил – от своего мужа. И мы решили поиграть в прятки вместе.
Номер с продавленным аэродромом для молодоженов в отельчике «Голдфилд Инн», что в Финиксе, который был неплохо устроен для наших танцев, оказался также замечательным укрытием от прилизанных парней в белых рубашках с закатанными рукавами. Они искали некоего Фарвуда, свидетеля и предположительно главного виновника Невадской катастрофы. У каждого из них был жетон агента ФБР, автоматический пистолет и готовность пристрелить Фарвуда при первой же встрече. Рано или поздно кому‑то из нас должно было не повезти.

10

Удивительно быстро юркнул в прошлое август. Солнце промчалось галопом через точку осеннего равноденствия. Пыльно‑красное и пыльно‑желтое заменили в привычной палитре пыльную зелень нашего лета. Каждая ночь была длиннее предыдущей, каждый новый дождь все дольше, все злее и злее стучался в наше окно. Все меньше и меньше отделяло нас с Джил от расставания. Это ощущение, сперва прозрачное и зыбкое, постепенно обрастало календарной сеткой, твердело, оформлялось в жестах, предчувствиях. Я получил передышку и отдохнул. Теперь я был снова свеж, снова взведен, как хорошая часовая пружина, я был готов сменить шкуру на кожу – и холодная октябрьская ночь окончательно доказала мне это.
В то утро я проснулся и почувствовал, что вымираю.
Ужас вымирания был заложен в нас еще тогда, когда первый ящер, сопя и отфыркиваясь, вылез на берег мезозойского моря, и, смакуя сладость чистого воздуха, сам того не желая, осознал себя как нечто, отдельное от окружающего мира.
Вначале были восторг и удовлетворение. Были игра солнца и волн, был хруст вкусных моллюсков, было ожидание встречи с себе подобными – как много они расскажут друг другу! Но солнце постепенно тянулось к горизонту. Вечерний ветер донес запах засыхающих хвощей и гниющих папоротников. И ящер, привычный к соленой свежести морской воды и счастливому бездумью, помрачнел, поднял голову и заревел, обращаясь к далекому лесу. Был канун Хэллоуина, стомиллионный год до Рождества Христова.

11

Тогда‑то я и построил Машинку.

12

На кладбище динозавров гулял ветер, песок шуршал среди костей, и зеленые ящерки прятались в пустых глазницах. Древние хвощи и папоротники медленно превращались в уголь. Им на смену шли голосеменные, то есть елки. На елках сидели белки и занимались черт знает чем, а потом прибежали волки, они гонялись за зайцами, зайцы верещали, а волки скулили – было очень смешно, и утром я рассмеялся, беззаботно и громко, как в детстве.
– Сегодня будет славный день, – сказал я Джил за завтраком.
– Возможно. Но, кажется, ты проведешь его без меня, – мрачно ответила она, ковыряясь в омлете.
– Нет, Джил, с тобой. Сегодня у нас будет прощальный ужин. Я купил «Бифитер». Это ведь, кажется, твой любимый?
– Вау! – ответила она, смягчаясь, и добавила с улыбкой: – Так, значит, надеремся на прощание?
– На прощание, – сказал я.

13

Итак, странный праздник Хэллоуин.
На улице уже стемнело, парни из пожарной части, наряженные под воинство Сатанаила, проползли под окнами, горланя «Типперери». Мы сидели в номере. Неторопливо ужинали и не спеша пили. Говорили о разном. В углу около двери спокойно дремала Машинка.
Было очень уютно, и мне стало немного жаль, что совсем скоро этот библейский покой будет нарушен. И все‑таки я с нетерпением ждал этого.
Наконец на улице скрипнули тормоза. Потом еще и еще.
Джил не обратила на это ни малейшего внимания, увлеченная болтовней, но Машинка стала потихоньку заводиться. «Моя ты хорошая!» – подумал я, когда в дверь постучали.
«Откройте, Федеральное Бюро Расследований!» – раздался деловитый голос.
Джил растерянно глянула на меня. Я улыбнулся и крикнул: «Добро пожаловать, у нас не заперто!»
Дверь отворилась, и в номер вошел не кто иной, как специальный агент Х. Смит. В руке он держал здоровенный автоматический пистолет, а лицо его источало искреннюю радость охотничьего пса, приученного к крови. Машинку, оказавшуюся за его спиной, он, естественно, не заметил.
– Мистер отчасти Фарвуд – отчасти Тайри Рекс, если не ошибаюсь? – вежливо осведомился он.
– Ошибаетесь. С сегодняшнего утра меня зовут Тони Милн. По‑моему, тоже неплохо, а?
– Неплохо, Фарвуд, неплохо. Кажется, был такой писатель, написал сагу про медведя Пуха и его друга‑свинью. – Х. Смит нервно усмехнулся. Он, кажется, был не в себе от ликования. – Но, так или иначе, вы арестованы. Кстати, сообщаю – гостиница весьма тщательно оцеплена.
– Ну, это поправимо, – сказал я.
– Вот как? – сказал Смит.
– Чик‑чик, – сказала Машинка.
– Ч‑черт, – сказала Джил, и я остался в обществе двух трупов. Смит, уже падая, спустил курок, и короткая очередь прогулялась по номеру. Пули разбили оконные стекла, разорвали бутылку «Бифитера», одна из них вошла в Джил. Вошла очень удачно. По крайней мере мучиться ей не пришлось.
В окно ударили прожектора, и обычный в таких переплетах мегафонный голос предложил мне сдаться.
Я выглянул на улицу и понял, что становлюсь героем крепкого боевика с льстящим моему самолюбию бюджетом. Квартал был оцеплен. Крутились мигалки полицейских машин. Короткими перебежками между ними сновали какие‑то типы в касках. На крышах соседних домов стояли прожектора и пулеметы. В небе висел боевой вертолет.
Я смотрел на все это и думал – какие же они кретины! И еще я думал о Бостоне, где сейчас, наверное, ужинает перед теликом Элен. У меня за спиной нетерпеливо жужжала Машинка, но я не спешил. Я знал, что по дороге в Бостон она еще наработается. Об этом я думать не хотел. А думал я о том, как приду к Элен и увезу ее с собой в Финляндию, где, кажется, нет даже мух, не то что жужелиц. Зато есть водка с вершины мира.
Она не будет сопротивляться, я был уверен в этом.
Потому что я понравлюсь ей.
Потому что я симпатичный парень и совсем не старый.
Потому что теперь я, как и она, – млекопитающее.

1991 г.